Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 11
ПРИЕЗД БОРИСА. ЧТО ТАКОЕ МЕССАЛИНА. ВЫЗОВ НА ДУЭЛЬ. НАШ ОТЪЕЗД
начало::02::03::окончание::содержание

Я держу в руках синий конверт, небольшой, из почтовых, дешевых, случайных, драгоценней всех книг для меня и писем на свете, и иду с ним – в степь. Не к морю – шумит, и там – даль, она не нужна мне сейчас, – в степь, где еще не сверчат – еще не вечер – цикады, тишина, полынь и холмы. Там я вскрываю конверт. Круглый, корявый, ни на чей не похожий. Любимый. Часть – карандашом, часть – чернилами. Столько любви, столько тоски! Он писал, что скоро приедет.

Что было, когда не было со мной на свете этого почерка, этих родных как-то по-страшному букв, стоячих и кое-где чуть, в спешке, наклонных, – нет, он не спешит, он романтически обдумывает каждое слово, он старается в слова вложить – себя. Да, мы уедем в Финляндию, в тот туман, в те камни и горы, о которых говорила Марина, в прохладу – из этой жары, где все прилипает к телу, где ешь чебуреки с перцем и все время плюешь косточки черешен.

А затем произошла необыкновенно смешная история. Она началась с того, что Максин дядя, Миша (вспомнила! он был химик! и делал опыты над Тобиком, химические…), посвятил мне стихи. Это были стихи плохие, уровня немного вроде того, которые у Достоевского писал капитан Лебядкин: «Жил на свете таракан, Таракан с издетства, И потом попал в стакан, Полный мухоедства». Или из «Бесов»: «В хороводе других амазонок Улыбается с лошади мне Аристократический ребенок»… Но все же – стихи, и трактовали они о некоей женщине, – шли описания ее «прелестей». Но я запомнила окончание, может быть потому, что оно меня поразило как -загадочное:

Простите вы, красы младые!
Порок и страстность ваши я ценю,
Но ваш расчет и ваши мысли злые Я ненавижу и кляну!
Кроме того, я в этих стихах являла собой «Мессалину».

Схватив листок с кривыми, мелкими, неровными буковками (Мише, кстати, было немало лет, он обрастал периодически седовато-рыжей щетинкой и, по болезненности, имел даже подстариковатый вид), я помчалась искать Макса или Елену Оттобольдовну – Пра.

– Макс, – кричала я еще на бегу, распахивая комнату за комнатой и не находя никого. – Макс. Пра! Кто такое -Мессалина? Меня так зовет Миша, и мне же надо знать: кто?
– Что такое? Мессалина? Ты? Миша? – сказала, снимая пенсне (она работала над новым шушуном), Пра и глянула на меня синими германскими глазами. Седые короткие пышные волосы, небольшой орлиный нос, маленький, будто еще девический, волевой рот. Она взяла у меня Мишин листок, вновь надела пенсне и стала читать. Я постояла за ее плечом, затем сорвалась с места и полетела искать Макса.

Я заметила, что Пра сердится. Макс был у себя. Дверь была заперта. Он не отпер мне.

– Ася, я сейчас не могу, я пишу. Но как только я освобожусь, я приду. К маме? Стихи? Тебе? Миша? И Пра сердится? Хорошо, я скоро приду.
– Макс, прости, я только одну минуточку: а что это «Мессалина»?
– Мессалина – была женщина. А тебе это зачем нужно?
– Так меня назвал Миша.
– Что-о? – с шумом отодвинулся стул, щелкнул дверной ключ, и моим удивленным глазам предстал разъяренный Макс. Казалось, даже полынный веночек подпрыгивает на войлочной густоте кудрей. – Когда он тебе это сказал?

Испугавшись Макса, я уже жалела о сказанном. Наверное, надо было просто эти стихи – выбросить! Бедный Миша, что теперь будет?

– Миша, Ася, больной! Вероятно, так. Раз он мог сказать тебе… (Макс хотел успокоиться).
– Он не сказал, Макс, честное слово! Он это мне написал – в стихах!
– В стиха х?? Где они?
– У Пра. Она их читает…

Пра протянула сыну листок:

– Я тебе всегда говорила, что он сумасшедший. Написал какую-то галиматью…

Макс читал, и гнев в лице боролся с поэтическим и природным чувством юмора – в другое время он бы мог наслаждаться ляпсусами Мишиных стихов. Превозмог гнев — дочтя последние строки, он бросил бумажку и пошел вон из комнаты. Но я не хотела пустить его таким злым, и я должна была понять смысл строк о расчете – и о злых мыслях. Расчет? Может быть, он говорил – об уме?. И о каких злых мыслях он? Втайне я хотела объяснить и как Мишино утверждение, что, несмотря на чувства мои, рассудок (ум) берет верх…

– Да ты не злись сам, Макс…
– Я не злюсь. Я просто иду поговорить с Мишей, -«кротко» сказал Макс. Но он уходил.
– Макс, это он про что? – сказала вдруг Пра. – Про те шестьдесят тысяч, этот ду-р-ак? – И «р» в «дураке» прозвучало особенно громко.
– Я думаю так, мама, – отвечал Макс, и сандалии захлопали по ступенькам – вниз, во двор, в комнату Миши.

"...И вновь от Бориса Сергеевича письмо! Я держу в руках синий конверт, небольшой, из почтовых, дешевых, случайных, драгоценней мне всех книг и писем на свете, и иду с ним — в степь. Не к морю, оно шумит, и там — даль (не надо ее сейчас!), — в степь, где еще не сверчат, еще не вечер, цикады, тишина, полынь и холмы. Там я вскрываю конверт.

...И когда-то не было со мной на свете этого почерка? Этих родных, как-то по-страшному, букв, стоячих и кое-где в спешке — наклонных. Нет, он не спешит, он романтически обдумывает каждое слово, он старается в слова вложить свою, наполнявшую его, любовь.

Как я жила, не зная, что он есть, что мы встретимся? И что заставило меня забыть, как это письмо начиналось и кончалось? Необоримость прожитых лет? Я читаю — и я живу...".

"...Я только теперь понимаю, что вовсе не жила это время — притворялась, говорила, слушала и смеялась, потому что терпеливо — ждала...

Может быть — это совсем невозможно — нам быть вместе — тут, где люди, пусть близкие, но с ним я не могу быть среди них. Мы должны быть — вдвоем, только!

Мы уедем в Финляндию, в тот туман, в те камни и горы, о которых говорила Марина, в прохладу — из этой жары, где все липнет к телу, где ешь чебуреки с перцем и все время плюешь черешневые косточки и косточки абрикосов — и где сумасшедший Миша со своими тысячами и стихами! И только тут я вспомнила, что я так и не узнала, кто же эта самая Мессалина...".

"...Я не помню — ни с кем я ехала, ни одна ли. Не помю ни Феодосии — ничего. Я представляла себе золотые волосы, пышные, прямо обрезанные у шеи. И на них — чуть вбок — желтую меховую шапку. Синий взгляд, прежде — пронзительный, с ледяным чем-то. Таким я встретила его — таким он цвел в памяти.Вечером — я увижу его!..".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года