Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 11
ПРИЕЗД БОРИСА. ЧТО ТАКОЕ МЕССАЛИНА. ВЫЗОВ НА ДУЭЛЬ. НАШ ОТЪЕЗД
начало::02::03::окончание::содержание

Макс летел с лестницы так, будто в нем не было семи пудов мужской красоты, как он говорил о себе. («Живое о живом» – Марина Цветаева), Сандалии яростно топали по ступеням. Дело о стихах разгоралось…

– Я ничего не понимаю, Пра, – сказала я, сев возле нее.
– Какие тысячи? А Миша действительно сумасшедший?
– А ты думаешь, Ася, нормальный человек пишет девушке такие стихи? Мише этому по наследству оставлено шестьдесят тысяч рублей. Вот он «ду-р-ак», думает, что все девушки, все женщины его завлекают, чтобы их получить…

Пра, может быть, не ожидала эффекта своих слов. В миг на нее взглянув и поняв, я упала в такой мешок смеха, что сразу уже, предчувствуя, что без боли над животом не обойдется, съехав возле нее на ковер, – надрывалась. Но и Пра – еще держа в руке пенсне (она собиралась браться за свой шушун) – хохотала, взглянув на меня, вторя мне, таким же внезапно родившимся хохотом, потом стал вторить нам ее кашель, и только он нам обеим помог. …Только вечером я вспомнила: а ведь я так и не узнала, к т о же эта самая Мессалина!.. И вечером же Макс спросил меня, приходил ли Миша ко мне извиняться. А затем я узнала, что – я еле ушам поверила. Макс вызвал Мишу на дуэль!..

А я должна ехать встречать Бориса. Я волновалась – то не верила, то пугалась, то хотела идти к Пра (не знала, имею ли я право – Макс от нее скрыл!). Я помню Макса, стоящего со мной в комнате Пра, и мы говорили о Мише. Макс успокаивал меня: Миша образумится, не захочет идти на опасность, попросит у меня извинения! Но иначе он поступить с Мишей – не мог. Я помню этот разговор как во сне. Ходила ли я к Пра? Ничего ясного в моей памяти нет. Знаю только, что факт этого вызова – был. И что я уезжала – в смятении. (Все утешали меня – обойдется, Миша извинится, конечно: я отвечала, что мне его извинение не нужно и что ведь он сумасшедший? Мне объяснили, что не настолько, что есть вещи, которые нельзя делать. Может быть, это все говорил Макс?) Но он не шел.

Я помню свое потрясение и обиду, когда из вагона вышел совершенно неузнаваемый человек – плохо одетый (я так мечтала об элегантности – к его природной грации!). Он был в черных очках, и золотая пышность волос – ее не было, он остригся! Но был голос – его, его «р», его смех и то, как смущенно и весело он дал – был рад дать – вести себя по незнакомому вокзалу и городу, не вспринимал их, он глядел – на меня. Поздно вечером мы подъехали к дому Макса. Холмы были темны, и стрекотали цикады.

– Борис Сергеевич, вы в первый раз видите море? – Да, моря я никогда не видал…

Море уже шумело. Еще это счастье! Показать ему море.., Вместе стоять у него! Я еще не успела додумать, дочувст-вовать это, когда (коляска еще только останавливалась у калитки) Борис Сергеевич легким прыжком соскочил на землю и – пропал в темноте. Я окликнула. Позвала. Его нет… Удивясь, огорчась, я пошла вперед, туда, где он исчез. Он стоял у моря, сложив руки на груди, и потрясенным – и все-таки ледяным – голосом – вдохновенно и отрешенно, забыв меня, забыв все на свете, – и как дрожал, торжественно, голос: "Я видел море, / Я измерил / Очами жадными его, / Я силы духа моего / Перед лицом его поверил. / Стихи Полежаева".

Слова шли медленно, будто он их рождал – из себя. Было что-то одержимое в его слиянности с морем, он был – там, без остатка, весь. От обоих веяло холодом. Я стояла одна, уже покинутая, в эту первую нашу ночь. …Мы шли к дому, но как-то случилось, что не вошли в него, а пошли кружить вокруг, медленно и рассеянно, все большими кругами, пока не погасли один за другим огни в доме, и как-то иначе опрокинулось небо с яркими сначала, затем – куда-то отходящими звездами. Где-то залаяла собака и стихла. Жили мы – и морской прибой.

Светало. Море лежало огромное и совсем тихое (мы не заметили, когда оно перестало шуметь), и в нем была свинцовая синева, а рядом было сияющее отсутствие цвета -перламутр, и там, где была даль, – ее не было, небо и море слились. Солнце, встающее, плавало или парило, было нельзя понять, и под ним и вокруг было легкое, бледное золото -розовое. И две наших длинных тени. Теперь мы вместе стояли у моря. Вдвоем… А наутро я увидела Мишу. Когда он успел встать? Жизни вокруг дома еще не было.

Миша шел и делал мне знаки. Гора падала с плеч. Я шла навстречу, уже улыбаясь, и когда он, спотыкаясь о слова, начал что-то невразумительное и виноватое и мелькало Максино имя, я, смеясь, быстро закончила разговор. Он ошибся по-настоящему – в тех стихах ошибся. Мы крепко жали друг другу руки, и я смеялась. Мы уезжали. Мы в Феодосии. Мы не знаем, где сейчас Марина с Сережей, потому что мы не встретили их в городе, а они тоже тут, они уезжают в Уфимские степи, на кумыс.

"...Рассказала ли я Борису Сергеевичу о Мише и Максе? Думаю, нет — побоясь и его вмешательства в этот тревогой и опасностью обернувшийся вздор. Но мы, конечно, говорили о том, что уедем в Финляндию. О Марине и о Сереже. Я мечтала скорей их познакомить. Как они покажутся друг другу — Сережа и Б.С.?

В одном из последних писем своих Б.С. мне писал, чтобы я была снисходительна: в жизни, в быту, где мы еще не встречались, бывают часы, когда в жаре или усталости дня человеку ничего не хочется, кроме кваса или капустного пирога... Я этим строкам улыбнулась, почти — да конечно! — радостно: ведь и мне это было ведомо! Значит, он отлично поймет, что нам, в теперешней стадии отношений, надо уехать куда-нибудь в новое место, где мы среди незнакомых людей были бы только вдвоем, с минимумом быта. И — без жары, от которой тупеешь! Сидя у моря, в его рассвете, ласковые к нему за то, что оно здесь (единственное прохладно!), и к рассвету — за его свежесть, мы говорили о том, как скорее уехать в туман, в горы, где никто нас не знает, не видит. Там — место таким, как мы.

Сколько прошло часов с приезда Б.С.? Целая ночь: беседы, несчитанные часы, свобода без людей (ночь — и мы) сблизили нас — будто мы давно вместе. А рассвет разгорался. Он приподымал крылья — медленные и длинные, он веял дроком и запахом волн, он качался и сомневался в себе, легчая и подымаясь, а над нами, как в гигантском театре, уже голубело и опрокинулась глубина глубин. Рассвет исчез. Было утро....".

"...Но на лице Миши было не только облегчение от моего ответа, там было что-то еще и другое, совсем непосред ственно радостное, какое-то почти сиянье в лице, и я поняла, в чем дело: он увидал меня не одну. С Борисом Сергеевичем! И с него спала гора: он ошибся по-настоящему — в тех стихах ошибся, его не завлекали, в этот раз его 60 000 не были нужны; мы крепко жали друг другу руки, и я смеялась.

И тогда я вернулась к Борису — я уже раза два назвала его так — и, когда Миша ушел, рассказала ему всю историю, и мы вместе смеялись, жалея Мишу, любя Макса, и лицо Бориса было все золотое. Это был колодец, должно быть, на краю чего мы сидели, ночью не распознав. Смеясь, мы встали и пошли бродить, а затем повернули к морю.

Оно лежало огромное и совсем тихое (мы и не заметили, когда оно перестало шуметь), и в нем была свинцовая синева. И было, вдали, сияющее отсутствие цвета, — и только чуть-чуть — перламутр, там, где даль — ее не было, небо и море слились, и солнце, только что вставшее, плавало или парило, нельзя понять, и под ним, и вокруг, и внизу, где, должно быть, лежала зеркальность, было легкое, чистое, бледное золото — розовое. И две наши длинные тени. Теперь мы вместе стояли у моря. Вдвоем...".

"...Это был он: тот, которым я жила уже столько месяцев; от которого оторвалась так давно, в майский вечер; которым полны даль, музыка, закатное и ночное небо Коктебеля, каждая строчка стихов.

И вот все это сошлось, воплотилось, вошло в него, идущего рядом, и голос его бьется о меня как большая птица. Я вместе с ним иду вдаль. Но это все — не то! Слова. Образы... Было только одно чувство, оно называлось: Он — есть...

(Как мне часто начинало казаться в нашу разлуку, что его — нет: приснился, ушел, растаял...)

Поздно вечером подъехали к дому Макса. Мы ехали с Верой Эфрон. Дорогой она молчала, нас не желая стеснять. Говорили мало, ни о чем.

Я была счастлива, но в счастье моем было жало, что я не смогу блеснуть им — перед всеми: придется объяснять, что ему при химическом опыте обожгло глаза. И его пышные золотые волосы живут — только во мне!..

— Вам не холодно? — спросила я вдруг. — Почему-то очень свежо. Я — в пальто, а вы…
— Я взял из дому пальто, — отвечал он, — а затем в поезде мне показалось, что оно совершенно лишнее, и я выкинул его в окно...
— Пальто? Выкинули? Но как же — зачем?
— О, это мне совершенно не нужно, — вы же знаете, я и зимой хожу в пиджаке. Я зря его взял.

И он рассказал, как однажды в сильный мороз он так шел по Москве, на него глядели с негодованием, и он вдруг встретил брата Николая. Тоже в пиджаке.

Они шли вместе — и на лицах прохожих было явное к ним отвращение. Так они долго ходили — говорили о чем-то — и в каком-то страшном переулке за Горбатым мостом — натолкнулись на третьего такого же, «в одном пиджачишке»…

Это был брат Сергей. Они шли, смеясь, а прохожие сторонились и спешили от них прочь. Рассказ этот, как все рассказы Б.С.Т., был передан в гиперболических выражениях, на границе юмора и сарказма. Устав, мы присели на чем-то. Еще не светало...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года