Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 4
У РОДИТЕЛЕЙ ГАЛИ ДЬЯКОНОВОЙ. РАССКАЗ МАРИИ ИВАНОВНЫ. МАЙЯ КУДАШЕВА
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

В Москустпроме случилось с сокращением штатов так, как было написано в сказке, как та девочка про себя и про короля жуков написала. Только она не знала — это была туманность сказки, почему ей покровительствует этот король американский: Америка в представлении девочки была — большое сборище жуков, душой же каждого жука был автомобиль. На самом деле я знала причину надо мной покровительства

— Арнольд Эммануилович Зайдман знал Маврикия Александровича — может быть, от Никодима слыхал, вероятно, и о моей печальной судьбе в 1917 году — потерять на протяжении шести недель и Маврикия, и сына его. Теперь, узнав, что я в нужде, считал долгом поддержать меня. Он ни разу не заговорил со мной о Море, ни о чем интимном; держался совсем официально. Но я чувствовала его руку над собой так прочно, что мне порой, несмотря на всю трудность моих дней, делалось почти весело, почти сказочно уверенно, что он — это крыло, простертое надо мной. Он его не снимет и в суете учреждения, в стуке машинок, в головокружительности цифр, бумаг (я впервые узнала журналы входящих и исходящих бумаг, и хоть моя начальница меня презирала, но я старалась — для Зайдмана, как он для меня: из всех сил от благодарности, чувства врожденного).

И была нежность у меня к нему; что он — начальник мне непонятного дела, такой занятой, такой и вправду чем-то на американца похожий, такой четкий, краткий в распоряжениях, до мозга костей деловой, и вот старается помочь мне, такой во всем ему противоположной, антиподу своему — это уже было сказочно, сказка рождалась из повседневности моей службы совсем органично, с неизбежностью геометрических чертежей.

Но еще сложней: поведение Зайдмана было ультрасовременно; он был воплощением НОТа (научной организации труда); его жесты, нежданные появления, целесообразность всего, что он делал, деловая сухая элегантность одежды — френч, галифе (или бриджи), щегольство сапожков. А в его глазах — крупных, навыкате — была семитская грусть, печаль в мировом масштабе, и она пылала и обжигала с такою же ровной силой, с какой он, от нее на ходу отвращаясь, старался ее скрыть.

Он входил — и сказка входила с ним; она была его тень. Удивительно ли, что она ложилась в тетрадь упоительными страницами, не хуже, чем о сошедшем с ума скрипаче? И я была просто счастлива те недели (и месяцы?), что я прослужила под этим крылом, лицезрела его — в почтительном умилении, огорчаясь только тем, что ничем и никогда не смогу ему оказаться полезной, ему помочь, его от чего-то спасти — я, лучше всех его понимавшая в каждый час дня!

Мария Ивановна поведала мне новое материальное горе, коснувшееся и меня: перед отъездом из Москвы Борис, не зная куда деть вещи их бывшей квартиры (Ирины Евгеньевны), обстановку многих комнат (братья сказали — «давай, куда хочешь»), а сестры Маруси не было в Москве, она жила в Новохоперске в незаконном браке с тем самым соседом по Ярцевке, который ей летом 1913 года так сразу понравился в наш визит к нему и его жене — в тот летний вечер, когда мы ехали к ним на шарабанчике, — так вот, в спешке отъезда с Марией Ивановной и труппой театра, где она служила, Борис поставил все эти вещи к знакомым, предложившим ему бесплатно (оплачивать их стоянье на складе он не мог) — большую залу свою.

Туда были врезаны и втиснуты вся мебель квартиры на Малой Грузинской, пианино и сундуки Ирины Евгеньевны, полные драгоценнейших вещей. И вот теперь, когда Мария Ивановна пришла к этим людям, — «Понимаешь, какими же мерзавцами они оказались! Сказали: «У нас все забрало ГПУ, ничего нет!» И я было поверила, а когда уходила, на черную лестницу выбежала соседка и говорит: «Меня не выдавайте, но врут они, врут, ГПУ у них ничего не забирало, они все эти годы жили на ваши вещи, только на днях выносили ваше пианино!» — Ты подумай! Я так для Ирины с Андрюшей надеялась на эти вещи, они бы выросли в сытости и одеты были бы — ну, пусть бы хоть часть вернули — знают же, что два голодных ребенка, — так ни сочувствия, ни сожаления... Даже не предложили никакой помощи, в гости не пригласили с детьми... а как живут, — ты бы посмотрела!»

— Милый Борис, чистый, отрешенный, — говорила Маруся, — как он им верил! Я шла с лестницы, и ноги подкашивались — уже не знаю, от того ли, что вдруг ослабела, не ела давно, или от горя за Борю — что и после смерти люди с ним расправляются, его детей обездолили, Дон Кихота Ламанчского... (см. Примечание №12)

В сказке девочка вошла в бюро короля жуков: «Это правда, что сокращение меня миновало?» Дама так сердится, кричит, что я ей не нужна... Король жуков поднял на нее круглые глаза. Они горели, как фары: «Вы остаетесь». И он снял телефонную трубку. В том, что зовется явь, было так: я вошла (в первый раз) в стеклянные створки круглого сооружения — кабинет Арнольда Эммануиловича — «Точно крылья жука...»

Он встал мне навстречу. Его глаза были впервые теплы, как он ни старался быть холодным. Он протянул мне тетрадку.

— Я прочел вашу сказку. Спасибо. Это хорошая сказка. В ней — правда. И наша жизнь в действительности — сказочна... наша страна...

Я отважилась:

— Простите, вопрос: в деле о сокращении я близка или далека от истины?

— Вы угадали довольно точно. Разговор был очень близок к тому, который вы описали.

Зазвенел телефон. Он снял трубку. Я вышла из кабинета.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"