Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ВТОРАЯ — МОСКВА
ГЛАВА 4
У РОДИТЕЛЕЙ ГАЛИ ДЬЯКОНОВОЙ. РАССКАЗ МАРИИ ИВАНОВНЫ. МАЙЯ КУДАШЕВА
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Майя где-то там, в семье своих друзей Тарасевичей (см. Примечание №5), и я долго не вижу ее. К Благим я хожу, Соня устроилась детврачом в Союз писателей на Тверском бульваре, зовет, гостеприимна, весела, угощает; я заходила к ним до болезни Андрюши, теперь почти никуда не хожу — с работы скорей домой, — топить, кормить, лечить. Спешка дня мешает частым свиданьям с Мариной и Марией Ивановной. Марина приходила ко мне.

Парадный вход, как во многих домах в те годы, был забит наглухо, ходили по черному ходу — семь этажей вверх, держась за тощие железные перила, и попадали в кухню. Как я помню один ее приход ко мне, не коротенький, деловой — и такие бывали — а, как встарь, на часы, с долгим разговором о самом главном — и в этот раз самым главным оказалось наше коренное несходство с детьми нашими, горечь двух поколений, двух типов восприятий и действий.

Как ни блестящи были ум Али, ее чувство слова, ее талантливость, ее яркая несравнимость с другими детьми, но в дне, в ее реакции на все бытовое (что в трудности своей являлось в те времена экзаменом души и воли), так несходна была она с пылкой, суровой, быстрой, как огонь, матерью, так медленна, вяла, уклончива, так явно другой породы в отдаче (неотдаче) себя, что иногда привычное раздражение матери перерастало уже в иное — в осужденье, оттолкновенье, выражаемые, как у меня с Андрюшей, в словах презрительных, резких, уничтожающих.

Это было непедагогично, непохоже на разговор с ребенком именно потому, что глядело дальше, видело вперед, и уж не воспитание тут шло, а подсчет и суд, бой с противоположным, чем в нас, неутомимых, с иным началом — с ленью, береженьем себя, с взваливанием на другого, то есть с самым презренным в мире и самым враждебным — нам. Андрюша был только ленив. Он был добр, и эгоистом он не был.

Что чувствовали наши дети, все это о себе слыша, под наш горький о них суд? Кто знает? Может быть, ничего вовсе не слушали, отвлекаясь, болтая друг с другом о чепухе, заливаясь смехом — наверное, так. Потому что если б могли они иначе воспринять такую о них беседу — она бы не понадобилась, не родилась, ибо было бы к чему апеллировать, сходному с нами, в них пылкому, вспыхнувшему, готовому за себя дать ответ... А именно этого и не было: была глухота.

Вата — там, где должен был быть пожар: согласия или несогласия, в конце концов, все равно, лишь бы пылало... Не пылало в ответ! В Андрюшином наклоненном лице со взглядом исподлобья было одно упорство не участвовать в страдании, вызванном им, уклониться, отвязаться, прыгал в голое свободное от ответных чувств мальчишество, беззаконное, безответственное.

В Алином прелестном личике с явной небесностью взгляда огромных светлых глаз была некая по дали разлившаяся — тоже уклончивость, туманность, лукавая, даже с внутренним вздохом неспособность зафиксировать себя на остроту действия, пробужденья. И в жаркой речи в тот вечер об этом Марины находили утоленье мои сомнения о том, как воспитывать Андрюшу, и мы говорили в два голоса, перемежая и перебивая друг друга, — о детях наших, игравших в уголку во Фламинго и других моих кукол? — а ветер выл за осенним окном и трепетал бумагу, заменявшую стекла, и вспыхивал и дрожал ночник.

И за всей этой неглавной Марининой болью безмолвно пылала другая, главная — отсутствие Сережи, неизвестность о нем, страх допустить, что его… — ...Плач Ярославны! (см. Примечание №6)

Марина и Аля уходят. Марина стоит на пороге кухни, и мы говорим почти в темноте. Вот она вышла на площадку, и я за ней, и мы говорим. Андрюша остался внутри, ждет горчичников, Аля в теплом пальто, из которого выросла, стоит рядом с Мариной. Договаривая последнее, вся — отрыв, вся — прочь, вся — от! захлебнувшаяся горем быть собой среди себе не подобных, с крылами стихов за плечами, не видными тем, кто кругом, она поворачивается внезапно, сурово и властно. Миг осознанья спешки, позднего часа, холода — крепче, привычной рукой, Алин башлык вокруг шеи — прощальные слова мне. Рукопожатие.

И их дробный шаг вниз, с семи этажей, в провал, еле светящийся. И моя голова, как нагнутое веткой яблоко, прижатая к перилам, стремящаяся — вслед.

Ночь.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"