Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 38
ЗИМА. ПОВЕСТЬ. КОНЕЦ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::окончание::содержание

Через два месяца кормления грудью у меня внезапно пропало молоко. Мальчик кричал, не удовлетворяясь сладкой водичкой, негодовал, когда, по совету доктора, ему приготовили смесь сливок с водой, сахаром. Я решила последовать примеру Марины — взять кормилицу. Тогда были специальные заведения, где можно было выбирать подходящую женщину. Что они чрезвычайно капризны, часто командуют в доме, куда поступают, — это было мне давно известно не по одной наслышке: Марина, не смогшая кормить (болела), уже мучилась с кормилицей. Я поехала к ней.

Марина встретила меня в таком же смятении:

— У моей неподходящее молоко — у девочки расстройство, кричит — больше невозможно терпеть! Поедем вместе в контору. Бросаешь? Нет молока? У меня совсем не было! И такая боль... Едем! Авось найдем каких-нибудь лучше моей! Девочка совсем извелась! Началась пора мытарств: мы ездили, сговаривались, привозили, начинали привязываться, первые дни радовались наставшему миру — и снова случалось что-то, что нарушало его: заболевал ребенок кормилицы в деревне, она уезжала со слезами от уже полюбленного ею, будто бы ее ребенка, неохотно расставаясь с хорошей сытой жизнью, подарками, вежливым обхождением, обещала вернуться.

Но Аля и Андрюша кричали, худели, и мы ехали за новой кормилицей. Иногда молоко оказывалось слишком жидким или не в меру густым, доктор советовал сменить кормилицу. Это мучение Маринино и мое продлилось несколько месяцев, то она ко мне, то я приезжала к ней, и мы ехали всегда вдвоем, помогая друг другу в новой для нас беде.

Со мною же случилось следующее: через несколько дней после пропажи молока — оно ко мне вернулось. Доктор сказал: «На нервной почве пропало и может повторяться». А сын уже привык к кормилице, был здоров. И я поверила доктору, побоялась отпустить ее и вновь продолжить кормление (что единственно было надо, так как пропажа была в связи с рано вернувшимся периодическим женским заболеванием). Я же, не зная этого, неистово промучилась болью и жаром, смиряя приток молока...

Вот это, с виду не такое уж значительное обстоятельство, моя покорность ошибочному совету доктора, внесла грусть и тайную обиду в единственно твердую точку моей жизни — материнство: фактом приглашения в дом кормилицы у меня был отнят ребенок. Не к моей груди он теперь тянулся, не на моих руках засыпал, другая — во имя его здоровья — заняла мое место. Я перестала быть нужной моему сыну, другая стала нужна.

Волной прихлынувшее в грудь молоко советом доктора, наполнив меня жаром, болезнью, болью, принудительно засыхало, засохло, иссякло. Боли прошли, грудь развязали, два месяца кормления ребенка, умиленных и радостных, стали сном. Я снова — как девушка — тонкая и освобожденная от нежного труда матери, хожу по комнатам от книги к дневнику, захожу в детскую, подхожу, стою над Андрюшей на руках третьей кормилицы (вторая кормила недолго), любуюсь им и, вздохнув, лишняя здесь — ухожу к себе.

Жизнь старой няни, первые недели Андрюшины проводившей со мной над ним, плохо спавшим, ночи, также изменялась: она, став тоже как бы не нужна, перешла жить вниз в кухню вместе с Устюшей. Вскоре Устюша собралась ехать на родину, потому что я потеряла ее паспорт и дала ей денег съездить домой «выправить» новый паспорт (до этого мы все, хозяева и гости, усердно искали Устюшин паспорт: я помнила, что положила его в книгу. Мы перебирали книгу за книгой — все их множество — и не нашли. А старую няню нельзя было отпустить из-за ее опытности с детьми, да и из-за ее старости.

Пришлось проститься с Устюшей. А когда она, благодаря за поездку на родину, где повидалась с близкими, показала  не свой новый паспорт, я взяла в руки какую-то книгу, рассеянно открыла ее — там лежал Устюшин паспорт, две недели бывший в доме «притчей во языцех» и постоянным занятием рук.

В наставшей после прихода в дом кормилицы новой полосе одиночества я села за письменный стол. Всю сложность, всю нежность моих отношений с Борей Бобылевым, нашу удивительную бестелесную дружбу я вложила в тетрадь. Родилась повесть. Я не нашла ей названия (см. Примечание №1). Теперь, когда приходил Бобылев, я читала ему эту повесть. Он ждал продолжения. Он восхищался написанным.

Повесть цвела, росла, разрасталась в целые заросли. Мне становилось легче дышать.

Меня навестила Таня Тургенева. Она была замужем за Сергеем Михайловичем Соловьевым, другом Толи Виноградова. Выглядела очень, очень молодою «дамой», была счастлива, прелестна и весела. Посидела она с нами у горящего камина. Вспомнили ли мы с ней гимназию? В те ли дни ко мне пришла и Галя Дьяконова. Я помню ее в нашем домике — как сновидение...

Примечание №1:

Родилась повесть. Я не нашла ей названия. — Эта уничтоженная автором повесть без названия имела дневниковый, автобиографический характер. Подобная судьба постигла несколько произведений АЦ. Среди них — повесть «Скарлатина», книга о В. В. Розанове. Эти «уничтожения» имели для нее жертвенный характер и сопровождали самые трагические моменты в жизни.

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

начало цитаты

Только его меньшая часть — шкафы самые изысканные, баснословной цены, могут нам подойти; как персонаж зловещей гофмановской сказки, он зачаровывает нас все круче и безвозвратней. Мы лишены способности сопротивленья. Наша воля, наш разум — парализованы. Речь — иссякла.

Под повелительным красноречием гида мы загипнотизированно изучаем конструкцию нашей, уже почти решенной покупки: неужели в нее ухнет вся цена недавно проданного, к зиме, мотоцикла и оставшиеся от путешествия акции, мамины?

Распахнутое чрево шкафа красного дерева, где поет оркестр скрипок, приковало нас к месту. Мы безгласны. Сказочная цена невероятного музыкального инструмента полнит нас ужасом. Я не смею взглянуть на Бориса, он — на меня.

Паук-продавец опутал нас тончайшей паутиной лести, — это легчайший шелк, сияющий как солнечные лучи: мы — единственные покупатели, достойные этого инструмента! Он это понял, как только мы вошли в магазин. Наше понимание музыки, говорит он, вызывает необходимость этой покупки. Скрипичный шкаф — редчайшая вещь! Уника! Еще никто никогда...

Как вырвались мы из тенет этого редчайшего паука? Как сумели мы стряхнуть чары его гипноза? Этому помог только случай: продавца отозвали. Извиняясь, что он на мгновение отлучится, он — во взволнованной спешке — исчез.

Тогда мы, просыпаясь от злого очарования, осмелились взглянуть друг на друга. В наших глазах, встретившихся, сверкал испуг: еще миг — и мы бы связали себя обязательством стать владельцами скрипичного шкафа-оркестра!

...Мы спаслись бегством. Мы вдохнули полным дыханием — только на улице. Мы летели по ней как Евгений от Медного Всадника. И за нами — казалось нам — неслись звуки скрипок...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"