Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 38
ЗИМА. ПОВЕСТЬ. КОНЕЦ
начало::02::03::04::05::06::07::08::09::10::11::12::окончание::содержание

Под Крещенье Борис и Боря Бобылев шли по улице. Мела метель. Из нее просияло девичье лицо, и голос спросил: «Как имя?» Они ответили: «Два Бориса!» Прошли. Затем кто-то из них крикнул вслед женскому голосу: «А как ваше имя?* Из метели донеслось: «Анастасия…» Борис мне позднее рассказывал, что на них обоих этот случай произвел какое-то тягостное впечатление…

Папа часто бывал у нас. Заходил, делая крюк, идя из музея, справлялся, не холодно ли с наставшей осенней непогодой, распоряжался присылкой березовых дров первого сорта, шел проведать внука и крестника своего, спрашивал, не хочу ли я новое платье. Я благодарила, отказывалась. Спрашивала о музее, что нового…

Я показывала ему, как удалось в маленькой столовой, отставив вперед стол, поместить у стены, составив весь им подаренный мне гарнитур гостиной мебели красного дерева с медными прикладками (им выбранный мне без меня, с Александрой Олимпиевной) и за его чинные строгие очертания мне не понравившийся, о чем я так же чинно, из деликатности, молчала, благодаря и хваля.

Поздней я сумела еще с одной перестановкой мебели при переезде — продать этот гарнитур в уверенности, что папа, раз увидав его утвердившимся у меня, о нем позабудет. Так и вышло. Правда, у меня очень билось сердце, когда он в первый раз после этой продажи, после исчезновения «Жакоба», вошел в нашу столовую, но, занятый своими мыслями, он, наоборот, нашел, что у нас все очень хорошо, даже стало как-то просторней, чем ему прежде казалось, а то что-то уж больно густо было наставлено. Я благодарно, в сердечной тронутости усаживала его за чайный стол.

Борис, не более папы замечавший все бытовое, никогда ни во что не вмешивавшийся в доме и хозяйстве, оживленно рассказывал папе что-то из прочтенного им в книгах. Папа слушал явно одобрительно и мягко, издалека начинал разговор о необходимости систематического учения, о выборе факультета; расспрашивал о брате Бориса — Николае, студенте, виденном им на моей свадьбе, который понравился ему своей деловитостью. Потом, взглянув на часы, медленно вставал, целовал меня, молодые люди и я провожали его до передней…

В подробностях рассказывала я Марине первый визит ко мне Ирины Евгеньевны: в парадном, несмотря на всю скромность, черном платье, вошла она к нам с Борей, взволнованная тем, что она впервые входит в дом своего женатого сына. Первенцу ее — Сергею Сергеевичу — шел уже двадцать седьмой год, Николаю Сергеевичу — двадцать третий, Боре шел двадцатый. И у него был сын!

Сюда примешивалось и другое волнение — от вины ее, что так долго она не делала шагов к знакомству со мной, бывшей
еще моложе ее сына, поверив кем-то брошенной лжи, что мне — тридцать пять лет!

Теперь это была сама доброта, само внимание. (Тогда ли она подарила мне золотое украшение с бриллиантами?) Она и Мария Александровна подарили мне: одна — брошь с бриллиантами, другая — кольцо с бриллиантом. Они чудесно горели, рассыпая цветные искры из блестящих прозрачных граней. (Я любовалась этими искрами, но почему-то они всегда вызывали во мне, как и мамины, приступ печали. Почему?)

Мать Бориса обходит наши маленькие, старинного стиля владения, все осматривает, хвалит, советует — деловито, любовно и просто, и мне, как и в те свидания с ней, делается хорошо, уютно, радостно, сложности слетают с души, как пыль, и в зажегшейся мечте о каких-то простых, добрых днях я хожу с ней, помолодевшая, повеселевшая, по комнатам, и мне жаль, что нет сейчас папы, чтобы порадоваться на мою жизнь. (В занятости папиной, в его новом директорстве после открытия Музея изящных искусств, в смуте моих дней так и не состоялось это, такое нужное знакомство... Мне и теперь — жаль. Теперь, когда их давно нет, да и меня почти нет уже...)

Помню ее, наклонившуюся над Андрюшей, распеленутым на кровати, любующуюся им и рассматривающую со вниманием его черты. Чужая, как я в семье Трухачевых, больше страдавшая в ней (от мужа), чем была счастлива, она со страстной привязанностью к своей родне — радостно улавливала во внуке сходство со своей родней.

— Клементьевский нос! — сказала она, с улыбкой выпрямляясь и взглядывая на меня. — И какие глаза! Сколько детей видела — редкие, Ася, глаза! — И, деликатно: — Похож и на вас, и на Борюшку!

А в дверях стояла маленькая Анна Ильинична — «старая няня», сложив, как всегда, на животе большие, жилистые, старые руки, темно желтевшие на белизне фартука, с умилением — и в то же время сохраняя достоинство дома — глядела на бабушку своего питомца, почтившую наконец сына и невестку своим посещением.

"...— Ася, — обратилась ко мне однажды Ирина Евгеньевна, — я должна вам сказать про Марию Сергеевну, — не пускайте ее к себе в дом ни под каким видом: она вас разведет с Борей! Помните мои слова.

Я горячо протестовала, уверяла, что Маруся меня любит, что я ее люблю... Не помогало.

— Помните мои слова! — повторяла мать Бориса. — Вы не знаете Марию Сергеевну...".

"...Иногда что-то из нашего с Борисом прошлого — шутливость, веселая дружба — вдруг врывались вновь в наши дни. Как случилось, что мы оказались вместе в каком-то фантастическом магазине?

Два этажа. Бесчисленные комнаты, полные музыкальных шкафов — вроде тетиного (дедушкой в Вене купленных часов-оркестра). Продавец — искусный в деле показа покупателям замысловатого музыкального товара — водит нас по этим бредовым инструментам уже более часа.

Каких здесь только не было!.. Часа? Может быть — двух? Наш вопрос о чем-то недорогом, скромном (точно о чем — я забыла, может быть, о пианоле?), упав на плодородную почву продавцового таланта, дал такие всходы ответов, что через четверть часа мы, в его гипнотическом обращении, превратились в неких владетельных музыкальных магнатов, для вкуса которых неудовлетворительны и дешевы три четверти фантастического товара.

продолжение цитаты

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"