Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 31
ДОМ НА СОБАЧЬЕЙ ПЛОЩАДКЕ
начало::продолжение::окончание::содержание

Переступив порог — которого, наверное, не было, мы стояли в правом переднем ее углу. Неожиданно слева, по короткой ее дальней стороне — так как комната всей своей длиной простиралась налево, появилось окно. Оно, видимо, шло во двор.

— Вот эта будет — моя, — сказала Марина, — Какая прелесть! — Тут я поставлю любимые книги: в два ряда, тут и три бы уставились, но — вынимать неудобно...
— Но, Мариночка, это же шкаф — в столовой. Это, вероятно, скорее буфет... — заметил Сережа, закрывая створки шкафа, и повернул воткнутый в одну из них фасонный ключ. Послышался мелодичный, почти музыкальный звон.
— Чтоб в такую волшебную шкатулку ставить — посуду? — негодуя отвечала Марина. — Неужели вам нужен буфет? Тут
будут жить — книги!
— Отлично! — сказал Сережа.
— Покажем теперь, Сережа, Асе мою комнату! — сказала Марина, устремляясь в третью по ходу комнату, не считая передней.

Окно этой комнаты приходилось к тем двум «Сережиным окнам», выходившим на Собачью площадку, — под углом. Окошко было меньше тех, на улицу глядящих окон, и мимо этого, Марининого, окошка не могли, по идее ее, санки промчаться — за ними была глухота дворика, его мир, его уют и его тишина. Оно, должно быть, было заколочено или заклеено, потому что никому из нас не пришло в голову попытаться его распахнуть. Слева от него в уголку длинной стены была дверка, но она была закрыта, и она тоже, как и окошко, была меньше других.

— Это выход на черный ход, на площадку над сходом в кухню, — пояснил Сережа и тронул крючок, но он неожиданно легко откинулся, и мы вышли туда, где побывали в начале осмотра. Тут была раскрыта во двор — дверь.
— Какая-то неожиданность, да, Ася? Вот это мне и понравилось!
— Знаешь, прельстило, — увлеченно говорила Марина, — какое-то тут есть — волшебство... Не все смогут жить в такой квартире — ты чувствуешь? Окна, двери — где их не ждешь... Одно окно выше — там, у Сережи, это окно — ниже… Во всем этом есть — замысел...
– Какие-то неожиданности, да, Ася? Вот это мне и понравилось! Прельстило, – увлеченно говорила Марина, – какое-то тут есть волшебство… Не все смогут жить в такой квартире – ты чувствуешь? Окна, двери, где их не ждешь… Во всем этом есть замысел…
– А вот здесь у вас, Мариночка, непременно должна быть занавеска, от потолка и до полу, – не менее увлеченно говорил Сережа, – и тут она висела, это видно, деля комнату надвое. По этот бок занавески будет, наверное, ваша спальня?
– Ненавижу спальни! – сказала Марина. – Люблю спать на диване. Вид кровати -чужой вид. Тут я диван поставлю. А в эту дверь я буду выскальзывать иногда рано утром, когда не могу спать, во двор – когда встает солнце…

Не шутить Сережа не мог. Глядя на Марину обожающим взглядом огромных, скорее темных, чем светлых глаз, он сказал поддразнивая: "А вы уверены, что оно с этой стороны всходит?" Ответ был вполне неожиданный (не любознательствуя — восток, запад…). "Когда мне это поднадобится – взойдет!.." – сказала Марина, поднимая на Сережу чуть укоризненный и уже прощающий взгляд.

Мы выходили к началу Собачьей площадки – маленькой площадки, продолговатой. Посреди было скромное подобие скверика. По обе длинные ее стороны – старинные дома, друг с другом не схожие, разного цвета и высоты. Мы теперь начинали путь назад через комнаты в обратном порядке. Только на пороге Марина остановилась: "Детскую кроватку, наверное, туда, подальше от печи… Или — сюда вот?". "Да, лучше — к этой стене", — бодро добавил Сережа, "Этот домик, я спрашивал, слывет — теплым, но чтобы не у наружной стены…".

Распределив, где чему стоять, Марина так радовалась! Только перевезти и поставить! Но настала чудная погода. Надо было ехать в Тарусу, познакомить Тьо – с Сережей (он ей так понравится… а Тьо – Сереже, он такой никогда не видел!). И они поехали.

А когда они оттуда приехали (через несколько дней), я узнала: Тьо сказала им, что жить по квартирам – не дело, им нужно купить свой собственный домик, чтобы устроиться в нем на всю жизнь, а не зависеть от какой-то хозяйки! Марина вспомнила про этот ремонт весной: они только что вживутся тут – а хозяйка захочет заново все переделать! Тьо – права... И когда Тьо обещала им оплатить покупку небольшого особнячка, тогда только они поняли, что это – как в сказке! Они будут жить в подарочном доме, который они сами найдут!

Кто знает, кроме счастья, веселья и молодости, которая фантастична, может быть, в этой вдруг открывшейся жажде своего дома, романтического, – пружиной этой вспыхнувшей страсти было то, что мы-то с Мариной хоть родились и жили в доме отца, а все же не в нашем, наследники его были Лёра и брат Андрей, дети по первому отцовскому браку, и в какой-то страшный, немыслимый день он должен был стать – не нашим.

А Лёра и Андрей были совсем другие, чем мы, и они этот дом не любили! Они говорили о его недостатках и неудобствах. Об этом они говорили согласно, хотя были совсем друг на друга непохожи. Лёра любила во всем простоту и – чтобы свежий воздух. Андрей хотел стильную, старинную мебель, говорил, что в доме собрано все разных эпох, как на Сухаревке, мечтал все устроить иначе… Обо всем этом было лучше не думать, и пока мы жили там – мы умели не думать. Теперь же, когда Марина с Сережей так одинаково все чувствовали, пусть ищут свой дом…

И тогда первый «Маринин дом» перешел ко мне – по наследству.

"...Анфилада, так любимая нами в Трехпрудном, кончалась: мы стояли в детской.

Пройдя Маринину, не остановясь перед топкой печи, незаметной, мы все разом остановились перед объемистой, выступающей изразцовым кубиком печкой, от полу и почти до самого потолка. Она являла собой как бы сердце комнаты.

– Синим обведены изразцы, как наверху, в нашей детской, – счастливо сказала Марина, – наша дочь будет любить эту комнату, как я любила – как себя помню – ту!

Ты еще с няней твоей жила в Лериной (Лёра еще не кончила свой Екатерининский институт), а Андрюша еще жил со мной в детской…

В детской достопримечательностей, кроме примечательной печки, — не было. Она была глубокая шкатулка (а крышкой ее была — дверь).

Марина стояла у окна (оно, как и в предыдущей комнате в коротком торце, выходило во двор), распахув большую -в четверть окна – фортку, и, чиркнув спичкой у вынутой папиросы, стала курить в окно.

– Не приучайтесь, Мариночка, курить в этой комнате, -голосом мягким, точно погладил кота, не удержался сказать Сережа.

Неожиданно кроток был краткий ответ:

– Тогда – не буду…".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"