Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 29
СНОВА МОСКВА
начало::02::03::окончание::содержание

Было решено свадьбу устроить скромно, позвав только тех, кого мне хочется, самых близких, кто обидится, не быв позван. Церковь была выбрана — дальняя, в селе Всехсвятском, уютная старая церковка в лесу (см. Примечание №1). Туда со мной Лидия Дмитриевна (см. Примечание №2) отправила своего племянника «Илюшку», Илью Николаевича, говорить о венчании поехали вдвоем с ним, смеясь, так как он был очень веселый, остроумный и умел шутить, как никто; я заражалась от него.

Вспоминаю эту поездку с добрым чувством. Мы смеялись весь путь. Казалось, мы едем «в шутку». Что церковь числится при убежище престарелых воинов — казалось нам для свадьбы такой юной четы! — тоже очень смешно (см. Примечание №3). Знал ли «Илюшка», что со мной неразлучно предостережение доктора Чайковского, его уверенье, что я могу не разродиться, будучи девического сложения?

День свадьбы. Я жду моего второго шафера, Борю Бобылева. Солнце полнит залу лучами, и светлые их столбы, кружащие мириады пылинок, повторяют какой-то день детства. Только что уехал парикмахер, приезжавший меня причесать. Прическа — высокая, необычная. Что-то напоминает в ней прическу императрицы Александры Федоровны. Это изменяет мое лицо в зеркале, делает меня выше. Я прохожу залой, гостиной, вхожу в кабинет папы. Сердце бьется.

— Папа, — говорю я и не могу унять волнение в голосе, — я пришла просить твоего благословения! Благослови меня...

Папа тронут. Он не ждал от меня — такого старинного. Он встает, идет в спальню, выходит с иконой. Лицо его тепло и взволнованно. Я становлюсь перед ним на колени, наклоняю голову. Папа благословляет меня — истово, как благословил
бы меня его отец, мой дед, о. Владимир. Я встаю и целую папину руку. Ему не удается ее отдернуть (как он пытался, когда я сказала ему, что мне необходимо венчаться с Борисом и просила его согласия). Он нежно целует меня, благодарный за неожиданное в новом поколении кроткое прилежание к старине. И я еще раз целую его руку.

Мы ехали в церковь по-новому, на автомобилях. В одном сидела я с Александрой Олимпиевной, в другом — папа и Нина Мурзо. Размещение других я не помню. Боря Бобылев приехал ко мне, как полагается. В ту минуту, когда трогается наш кортеж (папин автомобиль впереди, мой — за ним), я замечаю, что мы с Александрой Олимпиевной забыли розовый атласный коврик, на который должны вступить жених и невеста! В смятении мы велели шоферу повернуть назад. Но с заметившего наше движение переднего автомобиля — усердные и повелительные знаки — не возвращаться: это папа, придерживаясь старины, что это — дурная примета для брака — не позволяет. И мы поворачиваем за ним — вперед.

Ранняя весна в лесу. В скромной церкви села Всехсвятского «Убежища увечных воинов» тихо и солнечно. В первый раз я вижу Николая Трухачева, брата Бори. Он строен, в пенсне, шатен. Лицо строгое. На Борю и похож и не похож. Его товарищ — Н. А. Зубков (см. Примечание №4), русское простое лицо; оба в студенческом. Они — Борины шаферы. А мои — как хороши, оба! Один лучше другого! Андрей — в студенческом мундире, стройный, элегантный, узколицый, какие глаза, темные кудри — красавец!

И Боря Бобылев — тоже высокий, волосы тоже волнистые, каштановые, чуть светлей Андрея, эта девически-юношеская красота нежной весны. И всех их прекрасней — мой Борис! Во взятом напрокат сюртуке, впервые в жизни надетом, точно он на него сшит, точно всегда в нем ходил — природная, кровная грация! Цвет его пышных волос, строго назад зачесанных, строго срезанных у шеи и лежащих легким шатром, — того же цвета, что солнечные лучи по церкви.

Он взволнован? И отчего же взволнованна я? Я этого не ждала... И когда старичок-священник соединяет Борисову и мою руки, произнося заклинательные слова, я вдруг чувствую, что не Борис и не я, а он решает нашу судьбу, нашу жизнь вместе, и я в трепете наклоняю лицо к обручальным кольцам...

Что-то творится и с Борисом. Он бледен и очень серьезен. Мы забыли, что за нами — шаферы держат венцы над нами, что родные и друзья позади — мы идем за стареньким батюшкой вокруг аналоя торжественно, поглощенно, заглянув в какую-то священную бездну, и ни один из нас не заметил, кто первый вступил на белую атласную полоску, церковную, положенную под наши ноги... Мой шлейф. И трепет свечей вокруг!

Свадебный обед в ресторане «Прага» у Арбатских ворот. Высокий позолоченный зал. Смеющееся личико Нины Мурзо, улыбающееся — ее брата Жени, строгое — Николая Сергеевича Трухачева (он беседует с папой об университете). Маруся, Николай Александрович Зубков (говорят, гитарист и певец), брат Андрей, Александра Олимпиевна и молоденький граф Татищев, товарищ Коли и Бори (см. Примечание №5), знакомый мне по катку — светлоглазый и светловолосый, почти мальчик. Я забываю еще и еще кого-то: помнится, было четырнадцать-пятнадцать человек.

Папа подымает тост за дальнейшее успешное учение присутствующей молодежи. Бокалы всех усердно тянутся к нему. Я понимаю, что он расстроен отсутствием Бориной матери. Зато он вдвойне добр и приветлив ко всем нам.

Я не помню ни блюд, ни вин. Все было заранее выбрано и заказано, стол был красив. Первым, устав, к прерванному труду поднялся ехать папа (ему в то время было около шестидесяти пяти лет), он уехал. Собиралась и Александра Олимпиевна. И тогда, совершенно неожиданно, вспыхнула между Колей Трухачевым и Колей Татищевым ссора. Я не помню повода. Но, должно быть, молоденький граф чем-то задел брата Бори — потому что оба вскочили, и над залом пронеслось слово «дуэль». Их нельзя было удержать! Отводя руки друзей, разнявших и уговаривавших, они вышли из зала. Мы все вскочили. Я требовала прекращения инцидента, взволновалась испуганно... (радовалась, что папа уехал). Бросился, помнится, и Борис за братом, и товарищ Коли, Н. А. Зубков.

...Наконец, вернулись — убедив, разведя, и (кажется) Коля Татищев принес свое графское извинение... Шумно и весело сели мы вновь за стол, чокнулись — за примирение, и шары апельсинов, гранатов, груш и виноградные гроздья завершили свадебный пир. Нам подали автомобиль. Борис почтительно (рыцарь — даме) помогает мне сесть, весенний ветер треплет мою вуаль, серебристую, я ее отвожу от лица, запахивая в Ницце купленное манто, темно-зеленое с черным, поправляя мой восковой венец в волосах. Борис сел рядом. Автомобиль — открытый. Из распахнутых окон нами покинутой залы — поздравления и приветствия, нам машут руками и платками... Автомобиль уже мчится по Поварской, к нашей новой квартире, и я все отвожу вуаль от лица, ею играет ветер...

Примечание № 1:

"Церковь… в селе Всехсвятском…" — Князь Иван Милославский, родственник царя Алексея Михайловича, выстроил в 1683 г. церковь «Во имя всех святых», в связи с чем село с «боярским двором» стало называться Всехсвятским. А. Н. Радищев называл Всехсвятское конечным пунктом своего «Путешествия из Петербурга в Москву».

Примечание № 2:

Туда со мной Лидия Дмитриевна отправила… — Речь идет о Л. Д. Фальковской.

Примечание № 3:

"…церковь числится при убежище престарелых воинов…" — Московское Александровское убежище увечных воинов находилось вблизи Всехсвятской рощи, при аптеке имени князя Владимира Александровича Долгорукова.

Примечание № 4:

Н. А. Зубков — Николай Александрович Зубков, студент Императорского технического училища.

Примечание № 5:

"…Колей Татищевым… молоденький граф…" — Здесь речь может идти о Николае Константиновиче (р. 1896), или Николае Дмитриевиче (1896—1985), или Николае Владимировиче (1888—1918) Татищевых (см.: Татищева М. Д. Графы Татищевы в XX веке // Русский родословец. 2002. № 1(2)).

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...На свадьбу Бори мать не приедет. Я помню в доме из подруг моих — только Нину Мурзо, милую мою, добрую, все понимающую подругу (ее брату Жене я в альбом написала на память: "Замужество — это все же тихая пристань"...

Далее шло о том, что корабль не встречает более мерцающих огоньков по дороге, не рассекает волн. Одни и те же огни отражаются в глубине, лодки тихо, еле-еле качаются...)...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"