Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 29
СНОВА МОСКВА
начало::02::03::окончание::содержание

И вот я в Москве. Я живу не в бывшей детской. Почему? Слишком больно? Или, может быть, потому что второй муж Драконны, Владимир Аввакумович Павлушков (см. Примечание №1), там живет, ради уединения, готовясь к государственным экзаменам? (Он — ее племянник, моложе ее и, кажется, — идет слух — она на брак с ним согласилась потому, что боялась, что он из-за ее отказа покончит с собой.) Да, наверное, это было в ту весну; почти год назад, в 1911-м его в моей комнате не было.

Я живу в маленькой, наверху, где в детстве стояла кровать Андрюши и над ней в овальной черной багетной рамке фотографии его умершей мамы, в венке на распущенных волосах. Где годы юности жила Марина между турецким диваном и суровым большим столом, письменным. Под гравюрами Наполеона и Римского короля, его сына. Где Марина перевела ростановского «Орленка». Мои последние недели в покидаемом отцовском доме!

Корзина, гигантская, полная того, что могло мне понадобится, останься я надолго за границей, шла назад в Москву, объездив множество городов и несколько стран. Она пришла на московскую таможню, и меня пригласили туда для осмотра ее содержимого. Чудом (лени таможенных чиновников? Или моей удачи?) там вернулся, в завале слоя открыток с картинками — тот старинный пистолет, что я подарила Борису, тяжелый, стиля «Трех мушкетеров», инкрустированный, двуствольный, музейная вещь, вряд ли способная выстрелить по зеленоватости стволов и затворов судя, но все же — «оружие». За него, не найдя его, с меня не взыскали штрафа.

Но из маминого приданого был в корзине найден и мне предъявлен рулон серебристого нерусского полушелка-полушерсти, из которого я хотела и не захотела сшить себе платье. Смеясь, рассказала я на таможне историю поездок рулона — в Россию — из России — и вновь в Россию. Мой бесхитростный вид и юмор не оставили в чиновниках сомнения: мне поверили, улыбались, сочувствовали, умилялись, может быть, моей молодости и неопытности и — взяли с меня всю сумму пошлины, так как на рулоне цела была — пломба. Так я прожила мои последние недели в Трехпрудном (конец Великого поста и Пасху).

Я завесила (на последние эти мои дни дома) стены лицами Достоевского, Леонардо да Винчи и Моны Лизы — Джиоконды, легким золотом венецианских бус... Тут же тускло золотились купленные в Париже, в антикварной лавочке у Сены — два бра в виде ветки листьев, из которых поднимались по два старых подсвечника, в четыре свечи. Не вокруг ли бабушкиного портрета висели они (как позже в нашей квартирке с Борисом на Собачьей площадке), см. Примечание №2. На столе стояла бронзовая черная статуэтка римской волчицы и двух ее сосунков — основателей Рима.

Из Палермо шли письма: Марина и Сережа собирались в Россию. Они писали о том, как чудесно в Палермо, им не верилось, что в Москве — еще снег. Помню письмо, полученное мной от того Сережи С-лена, с которым я каталась на Патриарших прудах на коньках за два года до того. Он звал меня навестить его в больнице где-то на окраине Москвы. Я поехала. Ему было лет восемнадцать—девятнадцать.

Встретил меня в саду, большом и зеленом, в сером халате, изменившийся. На мой наивный вопрос, чем он болеет, сперва замялся, затем дал понять, что он — пил и родные уговорили лечиться. Я продолжала разговор с ним, но по мне прошел холодок: как страшна была жизнь, такая разнообразная в роде мучений, и как далека была его трагедия от меня...

Шел со мной по дорожке, а вдали такие же тени в халатах — юноша, мне знакомый, такой мне казавшийся милый, когда ехали по льду, держась за руки, под какой-то старинный вальс — и как чужд он сейчас, жалок и непонятен... Надо быть особенно ласковой, чтобы не обидеть его!..

— Вы, Ася, вы обе с Мариной жалеете человека за его лохматый затылок! — с любовью говорил мне Сережа.

Да, так оно получалось: за что-то, от него не зависящее, чего он и не замечает сам... Господи! Разве в мире Твоем одна жизнь человека, смертью кончающаяся, одна эта обреченность его — недостаточна, чтобы его жалеть? Всех, потому и жалко... Но этого человека, такого молодого, в больничном халате, я жалела мотивированной жалостью.

Примечание № 1:

Павлушков Владимир Аввакумович (1883—1920) — врач. В 1919—1920 гг. был главным врачом Кунцевского госпиталя. Поддерживал знакомство с сестрами Цветаевыми.

О его разрыве с МЦ см. ее письмо к Е. Я. Эфрон от 22 августа 1913 г. в кн.: МЦ. Неизданное. Семья: История в письмах. М.: Эллис Лак, 1999. С. 157—158.

Примечание № 2:

Домик уничтожен недавно, при постройке Нового Арбата в 1963 году.

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Я ничего не знала об Ане Калин. Боль о ней в сердце была все та же. Галочка? В этот месяц в Москве я с нею не свиделась: о, не забыла бы! Слишком мы были близки...

Она, верно, все еще лечилась на Французской Ривьере, где мы виделись с ней...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"