Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 25
ШВЕЙЦАРИЯ. МОНТЕ-КАРЛО. ФРАНЦУЗСКАЯ РИВЬЕРА. РАССТАВАНИЕ
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Мы стоим на набережной Ниццы и смотрим в волны, глаза сужены от блеска и голубизны, и широкий разлив волн, медленных, мелких, шелковых, потому что — штиль. И бесконечная водная даль! И везде — музыка, из окон (рояль, пение), из дворов (бродячие оркестры, струнные), и оркестры гостиниц, и ресторанов, и городских садов...

Мы сегодня бродили по магазинам, выбирая, купили, мне — модельное манто (темно-зеленого тонкого сукна с широким, мягким воротником черного пана с шелковистой легкой бахромой... Воротник схвачен подбором из черного шелкового сутажа — узор как кружево, и японский широкий рукав падает с плеча мягкой складкой — почти фантастическая красота!

Нам это манто сняли с витрины, мы покупали, не считая денег — потому что было нельзя расстаться с сочетанием этих — зеленой матовости и черного бархатистого блеска — а то, что это еще вдобавок было манто и оно мне легло на плечи — была уже особая восхитительность. Маленькая шляпа с эспри — вверх легким султаном — и я смотрю на себя в зеркальном блеске — завороженно. Я так мало увлекаюсь нарядами, так далеко от их волшебства, но — нельзя оторвать глаз от моего отражения.

Борис отошел, шутливо — в позу Наполеона, руки скрещены на груди, и смотрит со строгим любованием. Он — в новом серо-синем костюме; впервые я вижу его европейцем во всем блеске мужского очарования, — я так благодарна ему, что он надел ненавистный ему «хомут» — с белизной воротничка и манжет он еще восхитительней. Он соглашается и на мою фантазию — сняться. Мы снимаемся вместе (и увы, выходим через несколько дней ужасно: образцовыми карикатурами того, что отражалось в зеркале: фотография облита взрывом смеха нашего — как чернилами!

Ницца! Здесь жила (живет? я же адрес не знаю!..) мать Марии Башкирцевой (она в переписке с Мариной!) и, кажется, сама Мари тут жила еще девочкой, уже королевой с портрета, в светловолосом ореоле косы надо лбом и надменным личиком с не по-женски умным взглядом... (см. Приложение №5)

Она умерла двадцати четырех, от нее в мире — томик дневника и Маринино ей посвящение, она умерла девушкой, от чахотки, она любила художника Бастьена Лепажа, он умер немного раньше нее, от того же, — Марина говорила — они похоронены в одном склепе...

А я живу. Но жить — это так непонятно, так легко умереть, никто не знает своего дня, ни у кого нет будущего, людей метет метель по вехам и векам, сколько их успокоилось под землей... А мы — живы, но все так глубоко таинственно, так случайно, мы, может быть, уже завтра не будем стоять тут, все — мгновенно, «бесследно все, и так легко — не быть!» (Тютчев, см. Приложение №6)

Волны льются, как медленная мелодия, и растопленные море и небо — слились. «Вы — музыка Паганини, зловещая и прекрасная...» — сказал мне перед расставаньем Нилендер. А Борис говорит, что мы, конечно, расстанемся: «Вы не можете любить меня, это — ошибка...»

Марина, Марина! Ее нет, когда мне так нужно, она счастлива, когда я в таком смятении — и мне некого упрекать, потому что я хочу ее счастья, но оно увело ее от меня! И, может быть, я не увижу сына — Варвара Дмитриевна видела своего сына Андрюшу всего восемь дней... И мамина мать — маму — так мало! Может быть, верь я тогда в Бога, как до того и как после того, я бы...

Но ранняя горечь крылом сомнения тронула детскую лозаннскую веру, хоть я молюсь, ложась, и Боря мне говорит: «Молитесь, я люблю, когда Вы молитесь...», но это скорее — привычка, дань прошлому, чем зов — к Богу. И печаль безверия? полуверы? кладет траур на весь жар дня, потому что от этого некуда деться: «...Все тот же запах роз — и это все есть — смерть...»

А если правы мы, а не Эллис, если в ресторан, где музыка и вино, ехать умнее, чем на лекцию Штейнера, если действительно нет Бога — или какой-то, как у Бориса — таинственный Иегова (грозный старинный Бог, от которого и евреи, не признающие Библии, отказались...) — то в чем же наш долг и в чем радость, и откуда быть верности в чувстве, когда все течет и все изменяется, по Гераклиту Эфесскому, «все бесследно» у Тютчева, и Герострат жжет Эфесский храм!? (см. Приложение №7).

"...Ницца! Это слово мы слышали еще в Нерви, когда впервые прозвучали слова «Сан-Ремо» и «Наполи», «Сорренто» и, может быть, «Бордигера», и страшное (потому что там люди стреляются, когда проигрывают) — «Монте-Карло» — и вот она, Ницца, тонущая в солнце и море, и пальмах, блещущая морской пеной и белизной вилл, томящая нежной жарой, пахнущая гвоздиками, померанцами и тем, чем пахло в Нерви, терпким запахом жестких кустов с глянцем мелких листьев. И — лавром?..".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

Приложение №5: …мать Марии Башкирцевой… — Башкирцева Мария Степановна (урожд. Бабанина). МЦ в письме к А. В. Черновой 25 апреля 1925 замечает: «Я в 1912 г. долго переписывалась с ее (М. Башкирцевой. — С. А.) матерью... Теперь мать ее, наверное, умерла (в Ницце)» (МЦС. Т. 6. С. 675).

Приложение №6: …«бесследно все, и так легко — не быть!» — строка из стихотворения Ф. И. Тютчева «Брат, столько лет сопутствовавший мне…».

Приложение №7: …Герострат жжет Эфесский храм?! — Мифологический герой Герострат сжег в своем родном городе Эфесе (Малая Азия) в 356 г. до н.э. храм Артемиды Эфесской (считался одним из семи чудес света) для того, чтобы, как он сознался, увековечить свое имя.

Примечания з книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"