Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 25
ШВЕЙЦАРИЯ. МОНТЕ-КАРЛО. ФРАНЦУЗСКАЯ РИВЬЕРА. РАССТАВАНИЕ
начало::02::03::04::05::06::окончание::содержание

Я потянула блестящую ручку звонка, круглого, и жду и живу удесятеренной жизнью страха, ожиданья, замершего — от радости? — сердца, — нет, уже во всю мощь колотящегося, в висках стук, я ничего не слышу от этого стука, хоть слух и ловит — шаги? нет? не идут? потянуть ручку звонка еще раз? И волшебнобеззвучно становится передо мной девушка в белой наколке и фартуке и смотрит. Сбивчиво, просительно, повелительно — все сразу, я спрашиваю — и поясняю, кто я, кого хочу видеть, когда я жила тут, зачем приехала.

И должно быть, что-то в моем лице было, что остановило ее естественное желание — закрыть дверь. Она сказала, мило мне улыбнувшись: — М-ль Лаказ? Их уже нет здесь, м-ль! Они уехали тому назад... Может быть, м-ль желала бы войти и поговорить с начальницами? — С удовольствием. И я бы хотела вновь увидать комнаты, где моя сестра (она в России теперь) и я девять лет назад...

Девушка открыла мне двери и пригласила войти. Я иду за ней по полутемной (как и тогда!) широкой и длинной передней, и стенная лампа справа висит там же, как висела тогда. А я забыла, что тут была лампа — как я могла? Удивительно: я не помню ни одного живого лица — тех, с кем я, разумеется, говорила, ни сказанных слов.

На пороге комнаты напротив, куда дверь была раскрыта, я остановилась на миг: комната Ольги, Аглаэ и Астины... Комната — та же, узнаю стены, окна. Кровати стоят иначе, на столе посреди комнаты — незнакомые вещи. Тоска нелепая
об Ольге, Аглаэ — пронзила меня... Я жила столько лет, их забыв… Где они? Сзади кашлянула девушка. Я обернулась, благодаря ее.

Через гостиную, где полутемно (тут шли зимние вечера с музыкой, чтением... пели «Le petit navire» («кораблик» (фр.). — Примеч. ред. ), сюда к нам вошел Кот-Мурлыка), спешу — прочь, к выходу! Воспоминания — душат. Такой силы их — не ждала! Я ехала — «исполнить долг». А вышло, что до сих пор тут живу, что мне восемь лет... Все притаилось и набросилось, мстя за забвение!..

Не вздохнувшая прошлым, а разбитая им, вышла я на Boulevard de Grancy, положив в руку горничной крупную монету, слыша ее удивленную радостную благодарность, кивая ей и перебегая, чтоб спастись, улицу — там, где была и исчезла кондитерская, — скорее прочь с нее, в другую, другие, чужие — назад к Боре! Прибежищем показался он мне сейчас, он, со своим отвращеньем к выражению чувств, со своим надменным холодом, — ждущий меня, которую не ждал тут никто. Но еще Ouchy! Туда.

Через час позади было и оно, место наших прогулок с мамой весной 1903 года, берег озера, отель дю Шато, где жили родные Ольги и Аглаэ, и откуда к воде неслась музыка, над берегами загоралась иллюминация, и огоньки отражались светлыми столбиками в темнеющем озере — там, где оно изгибалось. Теперь тут не стояли столики, не было иллюминации, был день. От всего устав, я спешила только к Борису. В потускневшей синеве неба шпиль кафедрального собора был ярок. Крутокрышие улицы, позабытые аллеи каштанов... Освобождение! Моя, наша с Мусей Лозанна — кончилась! Я уже еду — назад в свою жизнь. Вдруг что-то качнуло меня, я резко остановилась над спуском — вниз.

То, мимо чего я спешила, что считала чужим, мне ненужным, — была лестница, по которой Муся и я бегали от мамы — в булочную за сдобными изюмными хлебцами, с нее и по ней — вихрем к маме, жившей где-то тут — близко!.. Я стояла и пожирала глазами ступени, точно они — могли вернуть маму, детство, Мусю... И тогда, в каком-то расширившемся зрении, я узнала поворот улицы, стену дома, купу деревьев, чей-то сад и светлую даль внизу, мимо которых хладно, слепо спешила. Они стояли и жили тут все года, не изменившиеся, теплые, наши, отпустив нас на волю новых лет и иных мест, терпеливо ожидая свиданья.

Мы покидали Швейцарию. Мы ехали на Ривьеру, к морю, в те места, где природа Франции так похожа на итальянскую. Мы хотели побывать в Монако, посетить игорные дома Монте-Карло. Мне надо было увидеться с Галочкой.

"...Я помню лестничку, нашу лестничку, не витую, но один раз на узком пути поворачивающуюся, и верхний коридор с комнатами по бокам и шкафами (в одном из них Маруся тогда проснулась, сонная уйдя туда из нашей комнаты, и звала меня, запутавшись в пальто и зонтах, и я ее там нашла, и мы вместе, почти еще во сне, вернулись в комнату, в постели).

Я еще вижу себя стоящей на стеклянной веранде, где мы учились за большим уютным столом. Тут теперь несколько парт и столов. Через стекла в саду мелькают фигуры учениц. Я пугаюсь.

Оттого и пуст дом, что они — на прогулке, в маленьком саду с огромным платаном. Скорее, назад! Довольно! Не надо людей, детей — они сейчас совсем нестерпимы!

Я стою на пороге нашей комнаты. В ней — страшно смотреть — кровати стоят на тех же местах. Наши кровати! На них лежат чужие одеяла. Перед ними — новые коврики. Я забыла, что окно — такое! Но страх не все увидеть — вдруг кто-то придет, и прервется!.. — гнал дальше.

Тихонько перекрестясь, я повернулась идти. Марина! Маруся! Все разрывалось такой болью — только ее мне нужно было сейчас! А она — далеко, не со мной, с Сережей, и — счастлива! Не знает, что я — тут...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"