Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 17
ВИЗИТ МАТЕРИ ТОЛИ ВИНОГРАДОВА. МАРУСЯ ТРУХАЧЕВА. У ЭФРОНОВ. ЮЛИЯ ОБОЛЕНСКАЯ. СЕНЯ ФЕЙНБЕРГ
начало::02::03::окончание::содержание

Майя — метис. Отец русский, давно исчезнувший из жизни ее матери. Мать — француженка, трогательная "petite menagere" ("Маленькая экономка", фр.), гувернантка в семье Незлобиных (чей театр под углом от Большого).

Майю — плод короткого романа с русским Майиной матери — отвезли за границу, в Швейцарию, на воспитание к дедушке с бабушкой. И когда мы учились в пансионе Лаказ в Лозанне, Майя тоже жила и училась во французской Швейцарии. Странное совпадение. Майе было десять лет, когда за ней из России приехала мать. Это было свидание курицы и утенка. Взаимное удивление, недоумение, скоро принявшее форму страдания. Майе не верилось, что эта чужая и чуждая женщина — ее мать.

Мать в честной и горестной простоте не знала, что ей делать с этим дикарем, гордецом, холодным, как лед, везде, где надо было быть теплым, и огнем — где вообще ничего нет, — imagination malsaine ("Больное воображение", фр.). Как Майя росла далее у Незлобиных — я не знаю. Я увидела её уже девушкой и поэтом, которая marshant sur les astres ("Шагала по звездам", строка из ее фр. стихов). Марина и Майя крепко сдружились.

В их лицах, "прическе пажа", как только волосы у Марины отросли и перестали лежать кольцами, — в их профилях было сходство. Была — пропала в предвоенной буре китайская шкатулка стереоскопических фотографий (где-нибудь, может быть, целы?) — Марина и Майя в профиль, в кофточках и шароварах в Коктебеле, и Майя — правильным профилем там еще больше похожа на Марину, чем я.

Я видела Майю всегда у Эфронов. В Трехпрудном она не бывала. Но когда ее девичество, детское взяло вас в плен — вы по рукам, по ногам свиты, как муха у паука, тогда вы видите, что прям и жесток ее рот, как у зрелой из зрелых женщин, что пуст ее взгляд, уже мимо тебя глядящий; что пока твое сердце входило в нее, ее сердце уж освобождалось — голубкою? может быть, Жар-птицей, по пути воспламеняя пожар. Кармен? Потому что чиста душа ее жадности, мечта ее строф, принадлежа встречному, нигде не вьет гнезда, ни под чьим окном. Хоть как крылья ласточек, синих, остры ее строки, но они пролетают — разлуками, и как крик поездов, уходящих — крылья ласточек ее посвящений, страсть ее любовных записок.

Я не сказала о Майином смехе. Это была стихия. Ее смех так заражал, что Марина и я (а позже и другие, с кем ее и нас свела жизнь) мгновенно погружались вместе с нею в эту стихию, как входишь в летний час — в реку. Час смеха наступал с ошеломляющей внезапностью. Река уносила все, что оказывалось кругом, делая дотоле прочно стоявшую вещь — водорослью, плывущей. Опьяняющее чувство юмора срывало со своих мест — всё. Мы только взглядывали на что-нибудь — и оно представало в сногсшибательной смехотворности. Смех бил нас. Марина только вела бровью, взгляды нас трех только касались друг друга, обжигаясь в испуге, у края какой-то гибели, мы, в мольбе избегая глаз друг друга, старались остановиться — тщетно!

Река уносила, и в нее падал именно тот, кто смотрел на нее с удивлением — упреком? Мы теряли голову. Голосов не было. Мы дивились. Все в слезах, мальчишеское лицо Майи было счастливо. Она задыхалась. От нее шли лучи. Лукавство ее глаз потопляло. Волосы, короткими прядями в восторге мотавшиеся в рывках головы по умному лбу, я не могу назвать словом пошлой моды «челкой». Майя была — наша, не в нашем доме родившаяся, сестра.

"...Майя пишет стихи. Прекрасные! По-французски. Строки величавы и смелы, как она, рифмы — "льнут друг к другу" (слова Ромена Роллана). Объятье!

Майя пишет о любви, о разлуке и встрече, о словах признаний, прощаний, о конце и о начале всего. Майя берет из французского языка слова изысканные и простые, в их смене — рука мастера и капризность женской руки.

Майя — девочка, да, она пренебрегает арсеналом женских очарований — украшеньем и показом себя, модами причесок, нарядов.

Майе — нисколько лет, потому что все лета она с виду — девочка. Эта девочка любит В. А. Веснина, известного архитектора, который вдвое старше ее, и не любит, и смущается ее стремительных любовных мук.

Майя не способна скрывать, не способна бороться с собой, и всем нам — Максу, Пра, Лиле, Марине и мне — она без конца повторяет: "Хочу Гугуку!" Так она зовет В-на....".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"