Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 17
ВИЗИТ МАТЕРИ ТОЛИ ВИНОГРАДОВА. МАРУСЯ ТРУХАЧЕВА. У ЭФРОНОВ. ЮЛИЯ ОБОЛЕНСКАЯ. СЕНЯ ФЕЙНБЕРГ
начало::02::03::окончание::содержание

Майя Кювилье! (Будущая Майя Кудашева — жена Ромена Роллана, Марья Павловна Роллан (вдова князя Сергея Кудашева, друга моего Бориса и Сережи Эфрона). В 1927 году, когда я уехала к Горькому в Сорренто, Майя получила приглашение от Ромена Роллана в Швейцарию, где он жил. Они были в переписке о французских стихах Майи). Кто еще жив из тех, кто ее знал? ("Знал" — потому, что Майя уехала. Она — за границей много, много лет)

Я не помню первой с ней встречи. Её не было, первой. Мы всегда знали друг друга — столь все было родное в ней, настоящее, так близко было от лица — к душе, от взгляда, улыбки, движений — к сердцу. Никаких внешних черт, все — внутреннее. Майя — Психея! И как трудно о ней писать! От лица — к душе. Лицо — узкое, смуглое, без румянца, девичьего, без "цвета" — отвлекающих вниманье от выраженья. А тут сплошь — выраженье! В своей узости, в худых скулах мальчишечьих — тревога, настороженность (как у сеттера, фокстерьера, ждущих, что позовут, что что-то случится). Отзыв — на все, на все голоса кругом — и из них, — в этом тревога — отбор голоса... В Майе — струя Жанны Д’Арк?

Копна ниже шеи подстриженных, русых, прямых, как палки, но так их много (жесткие), что от тяжести друг на друге лежанья — концы чуть загибаются внутрь. Это имеет двойное значение: первое — что отсутствует легкость и всплеск волос, изгибающихся вовне, игриво; второе — что в этих тяжелых, спутанных прядях — печаль, почти что уныние ждущего сердца, вечно — обманутого. Вечная печаль Психеи.

Еще — эти волосы, обходящие лоб челкой и шею, как прическа пажа, — не женские, жесткие, детские (девочки-мальчика), похожие на уши собаки, висячие, коричневые (пойнтеров, ирландских сеттеров). Голова отрока. Улыбка девочки, обманувшейся; ждущей, чтоб обмануться вновь. Психея — девочка. Презренье к кокетству женскому, к игривости. Потому что вся Майя — игра! Игра — душа юности, со всем роковым исходом ходов шахматных.

С готовностью заплатить собой. Готовность. Привычка, от первых шагов, младенческих, носом — в снег. Правда движений — стремительных, от сердца идущих, к сердцу ведущих, как кинутое лассо. Самозабвенность. И тут же — улыбка оглядки, осмеивающая эту свою неуместную — опять! — серьезность, и в губах, детски обиженных, — смесь застенчивости и насмешки, в обаятельном таянии.

Она встретила им — и вам уж некуда деться, он вошел в вас и тянет сердце, он поселился в вас, и вам ничего больше не надо, как только глядеть ответно, на Майю, сесть рядом. Майе — сколько лет? Четырнадцать, одиннадцать, семнадцать? Колдуньям лесным — нет лет. (Колдуньи бывают старые и молодые. Майя — молодая колдунья.) Она не просит у вас ничего — не цыганка! Но она просит всего — вас! Она уже овладела вами, потому что вошла в вас как домой, и ей не надо ничего, кроме этого нового дома.

"...Она (Майя, прим. сост.) сидит на диване, поджав под себя ноги, согнувшись, как кот, и смотрит на вас колдовскими глазами. Обрамление? Ресницы — брови?

Не помню их, по-моему — нет, почти. Не в них дело. И не в форме глаз, удлиненных или круглых, — и не в цвете — карих или голубых: не очень большие, помнится, и цвет — табака? Нет, светлее, зеленоватый?

Колдовство Майиных глаз — взгляд! Это что, влюбленность? Майя — влюбилась? Майя всегда влюблена......".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"