Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 14
МОСКВА ОСЕНЬЮ 1911 ГОДА. МАРИНА, СЕРЕЖА, БОРИС И Я
начало::02::03::окончание::содержание

Б.И.Л. — был его полной противоположностью: человек замкнутый, гордый, из тех тонких мучительных сынов девятнадцатого и двадцатого века, разъедаемых рефлексией и пленяющих умом в беседе. Мне было ясно, что отношения их с Лёрой — трудны и сложны, что Б.И. для нее полон неожиданностей и коллизий; интересующий ее и привлекающий, но, может быть, пугающий чрезмерной сложностью. Работал он в Румянцевском музее. Среднего роста, худой, блондин, точеное лицо и пенсне. Мои встречи с Лёрой много давали мне опыта и утешения, она входила в мою жизнь с любовью и советами старшей, так мне нужными. Но она так мало знала Бориса и, казалось, не одобряла его. Я же его любила.

Борис жил своей жизнью: приходя ко мне не так часто, он много читал по философии, занялся высшей математикой — ходил по моей комнате (нашей с Мариной детской) и увлеченно, плавно взмахивая рукой, говорил с Сережей о «Трактате о мозге» профессора Сеченова... «Жизни животных» Брэма, Мензбире — о птицах... Еще взмах руки — и уж идет описание какой-то диковинной птицы, у которой столько-то «сантиметров от кончика клюва до кончика хвоста»...

Родной стала судьба ушедшего, и не к спору, а к утверждению рвется ему вслед красноречие; опьяняясь собой, кричу задыхавшемуся в мире, задохнувшемуся, как Ипполит, хотевшему, умирая, «только четверть часа говорить и всех увести за собой». Глава о гениальности, глава о евреях, «Ж» мировое и мировое «М», беспощадность его приговоров — и глубь глубин...

И вдруг, в самое сердце — непререкаемость: будь мы сейчас одни — он бы, может быть, увяз и замкнулся... и тень раздраженности вновь пробежала бы от него ко мне! Это от их взглядов — Сережи, Марины — звенит его голос (нет, не от них, он и их, быть может, не видит) — но люди в комнате  дают ему свободу шагать — к своему, не класть цепей единения с кем-то. Со мной?! Господи! Да когда же это сталось?! Давно ли? Устал? От меня? От нас двух? Как игрока к игорному столу, потянуло его к одиночеству? Но разве же он — в плену? Разве и я могу все отдать ему и в нем раствориться? Разве я сама хочу — в плен?..

И когда во вспыхнувшем споре о гениальности, в блеске рапир, в несходстве определений меж нас четырех — вдруг, как два лезвия ножниц, вновь сходимся в понимании. Он и я. И долго спустя ухода вниз Марины и Сережи мы — Борис и я — сидим, склонясь над тетрадкой (это книжка моего дневника, где в Эсбо я рисовала окно с сосной, и профиль Бориса, и вчера заснувшую на моем диване Марину — ее голову в кудрях, шею, полуобнаженное плечо — как удалось выражение сна в губах и в опущенных веках...).

И все чертим, перечеркивая, и вновь чертим развиваемую схему гениальности — универсализм гения и односторонность таланта, — как говорят по-прежнему наши глаза, как звенят — струной — голоса, как мы вновь дороги, опьяненно, друг другу... Проводив его, я стою над исчерченными кружками, стрелами листов, в чистом восторге мысли, сливаясь с его шагом по темноте Трехпрудного переулка, стихающим за углом...

"...А Борис идет — голова в облаках, ноги пружинят шаг, он забыл обо мне! Но как только касается его уха — духа — ритм строк и голоса (парус под ветром) звенит полет — кто, как не я — та же его Ася, графиня Севильская, оживает в нем лермонтовскими строфами — «Любовь мертвеца»...

... Случится ль, шепчешь, засыпая,
Ты о другом,
Твои слова текут, пылая,
По мне огнем...
Ты не должна любить другого,
Нет, не должна!
Ты мертвецу святыней слова
Обречена...

(«Обручена» — может быть?)

И еще эта строка жива в памяти: "...Страдаю, плачу, ревную, как в старину...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"