Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 14
МОСКВА ОСЕНЬЮ 1911 ГОДА. МАРИНА, СЕРЕЖА, БОРИС И Я
начало::02::03::окончание::содержание

В Москве, в доме, мне грянула весть, сжавшая сердце, остановившая день: папа болен. Он лежал в клинике. Грудная жаба. Врачи отправили его за границу на сердечный курорт… Разъединясь с приездом в Москву по домам, мы неминуемо друг от друга отдалились. Вместе были целое лето, но мы чужие по-прежнему. Коктебель с Феодосией, Эсбо с Гельсингфорсом.

За папу! В умаленье судьбы! Год не читать «Идиота »! И я сказала Борису: «Второй том — через год!»

Более трудного себе было нельзя представить. Борис не удивился, не спорил, не отговаривал. Не соблазнял. Разъединясь с приездом в Москву по своим домам, мы неминуемо отдалились друг от друга. Это шел даже еще не «медовый» наш месяц — он был еще за горами — вполне в неизвестности — и позади было целое лето час в час вместе — Коктебель с Феодосией, Эсбо с Гельсингфорсом — и оно вдруг кончилось, Борис вновь оказался в своей комнате в квартире матери с братьями — как до меня.

Я — в моем «магическом кабинете» — с приехавшими Мариной и Сережей в доме (Марина иногда жила внизу, иногда у меня, поселив Сережу в бывшей своей маленькой комнатке — красной с золотыми звездами, вместо золотых наполеоновских пчел). И от их счастья (а у них было именно счастье — то странное, жаркое слово, волшебное, которое не получалось у нас с Борисом) — тенью на меня пала печаль.

Борис отдалился. Ждали папу, может быть, не желая повторения весенней встречи Бориса с ним. Борис приходил не каждый день, иногда ненадолго. Мы бывали вчетвером. Было много словесного веселья, рассказов между ним и Сережей. Сережа увлекся Борей. Между ними завязалась дружба. А между мной и Мариной — что-то — немного — нет? — было нарушено? Нет! Но она была счастлива и меня жалела (и я — жалела себя?..)

В свое наполеоновское святилище, где более трех лет поклонялась ему и его сыну — Орленку, она теперь ввела другого юношу, такого же прекрасного, как тот, больного тою же болезнью! С таким удивительным лицом, с тем же ореолом, но темных волос надо лбом, над великолепными глазами. Ввела сокровище дарованной ей жизнью, от которой она полтора года тому назад хотела уйти в смерть. Она поселила Сережу здесь, ожидая приезда папы и разговора с ним о Сереже.

Я не помню ни приезда папы, ни как этот разговор прошел. Не дать согласия Марине, с ее нравом (да и Сережа был так хорош!), папа не мог, и сиянье счастья шло от обоих. Папа познакомился с его сестрами. Что-то (может быть, имущественный, то есть наследственный раздел, его оформление) мешало разговорам о свадьбе? Марина была к слову «свадьба» не менее равнодушна, чем я. Мы понимали, что это надо обществу, папе. Для него это, конечно, надо было сделать. В таинство брака нас никто не учил верить. Материально мы в мужьях не нуждались, были обеспечены мамой. Мы могли на мамины деньги прожить и с мужьями.

Сережа и Борис так подружились, точно они все детство вместе играли в Александровском волшебном саду и у Пушкина на Тверском бульваре. С Сережей Борис всегда безудержно остроумен и весел, говорит в разных стилях: то как Чичиков с Маниловым или герои Пиквикского клуба, то Д’Артаньян из «Трёх мушкетеров». Марина в свое наполеоновское святилище, где она более трех лет, заточась, поклонялась ему и его сыну, в комнату, где все было увешано французскими гравюрами Наполеона I и II, где она, запершись от всех на год, перевела кованым стихом ростановского «Орленка», ввела юношу, такого же прекрасного, как тот, больного тою же болезнью.

С таким же удлиненным лицом, с ореолом темных волос надо лбом, над великолепными глазами. Сокровище, дарованное ей жизнью, от которой она полтора года тому назад хотела уйти в смерть. Она поселила Сережу здесь, ожидая приезда папы и разговора с ним. Марина была к слову «свадьба» не менее равнодушна, чем я. Мы понимали, что это надо обществу, папе. Для него это, конечно, надо было бы сделать. В таинство брака нас никто не учил верить. Материально же мы в мужьях не нуждались, были обеспечены матерью.

"...А что с Мариной сталось – она почти красавица! Я никогда ее не видела такой! Ей жизнь дала сразу все: Сережу, так ее понимающего, так преданно ее полюбившего после такого одинокого отрочества и юности. И нежданно – метаморфоза (ее наружность ей так не нравилась, так ее мучила!

Румянец, полнота, прямые волосы, ей всегда казалось – коротка шея и недостаточно большие глаза…): глаза большие, она похудела, шея стала длинной, румянец легче, а волосы после десятикратного бритья в 1910 году завились крупными золотыми кудрями – когда она их отбрасывает привычным уже движеньем, пряди ложатся косым, как у меня, пробором. Она глядит на Сережу обожающим, гордящимся взглядом -какой художник не стал бы ее писать? Их двоих! Потому что прекрасней Сережи – только Борис! Еще прекрасней!

А как они хороши вдвоем: Сережа полулежит на диване, опершись о спинку, как всегда усталый (температурит), длинный, в его легкой сутулости – тяжесть и тяжесть медленных его движений. И тяжесть в огромных, так часто застенчивых глазах с тяжелыми веками, ярких, не зеленых не серых, в алых губах, улыбающихся и радостно и задумчиво, тяжесть в густых темных прядях, которые он отводит со лба. И о чем бы ни говорили они – о поэзии, о театре, Камерном, где играет сестра Сережи, – их вкусы сходны...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"