Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 7
ДОМ ВОЛОШИНА
начало::02::03::окончание::содержание

Я осталась осмотреть мастерскую. Я стою перед расставленными этюдами — большие, маленькие, сколько их! Годы труда... Смотрю — ненасытно.

...Сумеречно-зеленоватое небо над пологим холмом, засветившееся закатным сияньем, кротким и гаснущим — цвета, которому нет имени. Выше, до половины небесного купола — темнота, еще не замкнувшаяся, еще реющая. Холм, днем желтый, сейчас, утеряв солнце, был пепельным, но уже этот цвет растаял, как скоро должен растаять и цвет сумрака, его поглощающий. Перед тем, как стать тьмой. Холм, край неба, пустыня — живы только остатком сиянья. Еще держится над холмом — свет...

...Ночь. По далекому мысу вдоль бухты — ряд бледных огней, ждущих утра.
И из мглы — хребты гор. Гадательно, прозрачно и призрачно погасая, зовут: мы — здесь.

...Зеленоватая вечерняя степь. Час первых? нет, не первых уже звезд.
Небесное поднятое крыло — свет во тьме светит, и тьма не объяла его.
И маленькое полукруглое озеро. Зеркалом отражает тайну света вверху...

...Острия горных хребтов. Свет снопами лучей режет панораму на части. Лучи треугольниками, бегущими из-под солнца, — зажигают куски гор, сжигая в пепел другие — жаром добежавших теней. А над хаосом глыб и треугольных полос света — тишина небесного празднества, сыплющего лучи. А если даже закрыть рукой степь и горы — свои световые горы и долы в преизбытке туч, темных, в захлебнувшихся светом, вознесшихся облаках... Сотворение мира!

...Рыжие пласты земли, освещенные солнцем, коричневые провалы теней восходят к распахнутой пасти кратера: когда-то живого. Длинные тени утра. Тишина.

...Лиловые силуэты гор, вдали ставших холмами, еще более далекой далью стертые. И —
...Море! Слившееся с небом, сияющая синева, голубизна, глубь.
И в этой почти пустоте — плоский мыс, далеко протянувшийся и легший в волны, как на покой — человек!

...Никакого цвета, кроме песочного. Темный и светлый песок, в двух тонах песчаности — ландшафт прибрежных холмов в затонувшем серебре моря...

...Разломы земли лежат полукружиями, им снится древний амфитеатр римского цирка.
И над мягкой крошащейся густотой массива, синего и коричневого, — бессолнечные небеса. Никакой час.

...Крутые темные скалы. Заржавленные сталактиты! Нити тропинок.
Тут мог проходить Данте. В небе, совершенно фиолетовом, — игольный укол первой звезды.

...И снова — озера. Степные. Тусклая, в мареве полдня отсутствующая степь.
Развалившаяся в такую даль, где уже ничего нет, конец. Бесконечность...

Неслышно вошел Макс. Вновь беря в руки этюд с крутизной скал, я, отставляя, отходя, глядя (не наглядеться!):

— Это — Сердоликовая?
— Нет, это с Карадага — по ту сторону... Мы с Мариной ходили туда...
— Макс! Глаза разбегаются... Как чудесно ты пишешь!
— Выбери себе, Ася.
— Макс! Я хочу — все!..

Я иду по комнатам. Как все необычно. Самодельные жесткие диваны, крытые чем-то цветным, набросанные полотняные подушки, табуретки, скамеечки, книжные полки. В промежутках между окон – этюды, картины, фотографии в овальных рамках – стен не видать. И всюду – сухие степные, горные растения, пышные, легкие в глиняных и керамических вазах.

На полках и на столах шкатулки с вделанными в них коктебельскими камушками -агатами, сердоликами и халцедонами. Пра из них мастерит всевозможные узоры на тарелках россыпями – от них не оторвать глаз. Тут все болеют этой болезнью: ищут их на берегу, находят, собирают… Марина от них без ума.

"...Из мастерской, пройдя крошечные сени, входишь во владения Макса: две комнаты, смежные; из второй — выход на лестницу, и над ней — еще комната, длиннее тех двух: комната Пра. Другой дверью она выходит на длинный балкон, вернее галерею, и там тоже лестница — к морю.

Когда Пра стоит в шушуне, шароварах и смотрит на бескрайную даль — она похожа на капитана корабля, обозревающего водный путь. Справа от нее — Карадаг, профиль сына. Слева длинная терраса переходит в другую, квадратную, с дверью в комнаты Макса.

Балконы (террасы) облепили заплатами дом, и лестницы сбегают вниз, как белые водопады. Все это раскалено в солнце, то и дело — руку щитком к глазам, чтоб спастись от слепящего блеска.

Зато в комнатах благодать: солнце лежит тут только отраженьем окна, золотым ковриком, мелкими квадратами, как граненый узор. И этот коврик неслышно, медленно, как минутная стрелка, переползает со стены на пол. Если же тронуть ставню — комната как колодец, только поблескивают стекла рамок и рам, и за ними туманятся, томятся лица друзей, и полуденные Максины акварели превращаются в цветной сумрак.

Все три комнаты похожи: везде — топчаны, крытые матрасами и пестротой грубых тканей; на эти самодельные диваны брошены подушки всех размеров, расцветок; кое-где у окна — плетеное кресло, скамеечки; на столах — простых, вечных, в чем-то тоже простом (керамика?) — сухие ветки чертополохов и ковыля. Стены — их нет: полки книг, портреты, саки, картины, этюды — так до самого потолка...".

Из книги
"Анастасия Цветаева. Воспоминания"