Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 7
ДОМ ВОЛОШИНА
начало::02::03::окончание::содержание

Максина мастерская. Пять высочайших полукруглых узких окон, обходящих пятигранную башню, и в эти окна — море, прибой, грохочущий и пенный, часы синего штиля, вечера розового золота, ночи, обрезающие звездный полушар о лунные и безлунные горизонты, и снова заря на волнах, снова штиль, снова прибой, и вдруг — неведомо что вспомнивший час беззвучия и бестелесности, без цвета и без горизонта — пропавшее, в преддверии рая, море... Макса и нас просили сказать стихи.

— Нет, сначала пусть Марина с Асей прочтут, потом — я! — сказал Макс.
— Что будем читать? — мне, Марине: — «Невестам»... — И, в голос:

НЕВЕСТАМ МУДРЕЦОВ

Над ними древность простирает длани,
Им светит рок сияньем вещих глаз,
Их каждый миг — мучительный экстаз.
Вы перед ними — щепки в океане!
Для них любовь — минутный луч в тумане,
Единый свет немеркнущий — для вас…

Едва договорив, брови дрогнули (спешно — не дать им сказать), Марина уже начинала, кивнув мне. Наш двойной голос (став каким-то другим от другого размера) помог не услышать похвал, так мешающих. «Ricordo di Tivoli!» ("Воспоминания о Тиволи!" (итал.) — Примеч. ред.) — «Мальчик к губам приложил осторожно свирель…».

Заговорили, зашумели. Хвалили. Дивились, как могут два человека так в унисон... Мы, как всегда, улыбались застенчиво, томясь от невозможности объяснить. Нам это было так давно, так привычно... Просили еще.

— Хватит! — сказала Марин. — Пусть Макс!

Улыбнувшись нам, не споря, Макс сочно и медленно, словно взрезает плод, выговаривает название: «Киммерийские сумерки»

Костер мой догорал на берегу пустыни.
Шуршали шелесты струистого стекла.
И горькая душа тоскующей полыни
В истомной мгле качалась и текла...

Одобрение, просьбы еще. А Макс уж читает другое. Медленно и торжественно — как хорошо читает! Каждое слово как чаша полно... Кто-то позвал Макса. Разбредались...

"...Макс и Пра жили во втором этаже. В углу комнаты я увидала воспетую им в стихах египетскую принцессу Таи-Ах. Огромные глаза и таинственная улыбка были душой этого удивительного дома. Но еще одно лицо женское глядело со стен из мглы фотографии – ее тоже Макс называл в стихах этим египетским именем. Ее в доме не было, но память о ней наполняла комнаты: всюду со стен смотрели ее фотографии и портреты с большими темными глазами; волосы легкими прядями обрамляли девическое лицо, в нем была задумчивость и печаль. На одном из портретов ее в тюбетейке она походила на какого-то сказочного мальчика:

– Кто это? – спросила я Пра.
– Жена Макса, Маргарита Васильевна Сабашникова. Талантливая художница.

Больше ничего не было сказано. В другой раз Пра при упоминании о ней, тут прежде жившей, добавила тепло, убежденно: – Я очень люблю Марго… Я больше ничего не спросила. Вокуг этого имени была тайна, как вокруг Таи-Ах…".

Из книги
"Анастасия Цветаева. Воспоминания"