Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ — МОСКВА И ТАРУСА
ГЛАВА 8
ДВЕ ЛИДЫ. МОИ РЕБЯТА
начало::продолжение::окончание::содержание

Что-то понадобилось Виноградовым на Тарусской станции. Мы решили пройти туда пешком. Я храбро пошла, но по жаре полем так устала, что, пройдя десять верст, еле поспевала за дру гими. Катя и Нина, старше меня на три года, шли бодро. Толя рассказывал что-то в своем обычном насмешливом тоне. Все смеялись, но я уже мучилась обидой: отчего Толя не так нежен ко мне, как было надо после его письма? Может быть, он жалеет о нем? Уж руки искали в кармане тетрадку — о, я сейчас напишу ему и передам! Хватит мне этого «веселого» тона его, нечего меня смешить, пусть другие смеются, выхожу из игры! Пусть прочтет! "Ты, старый, слышал ли рассказ, / Слыхал ли ты, поэт, / Как фея разлюбила раз / Тому уж много лет?"

Чудится, как бывает во сне: не Всеволода ли Соловьева стихи? Я не успела достать карандаш: надо мной наклонялось внимательно на меня глядящее лицо Толи. На во мне мелькнувшее: «...и не замечает, как я устала, им хорошо — здоровым, двадцатилетним», — он отвечал вслух, не сводя с меня синих ласковых глаз: «Устали, Асенька?» И предложил привал. Мы сидим на разложенном им плаще-пелерине, ветер веет по травинкам вокруг и студит разгоряченные лица, птица кричит, даль — вдруг золотая... Все отлетело с души! Как чудно... Толя ближе мне, чем M-r Arnauld, и еще умнее! У того — растерянные глаза, когда он снимает пенсне, у этого — нет! Толя никогда не растеряется! Я его, конечно, люблю...

Кто-то познакомил меня с Кланей Макаренко. Она держится с большим достоинством, как взрослая. Ей тоже пятнадцатый год. Она без румянца, у нее черная коса, терпкая улыбка — точно она всегда над чем-то посмеивается, и веселые карие глаза. Она охотно приходит ко мне на дачу, мы вместе купаемся, она совсем белая, как из Марининых стихов о девочке, вошедшей в воду, «девочка цвета луны»... Кланя — мещаночка, у меня к ней — нежность за то, что она так многого не понимает, но она по-своему счастлива, и я с ней отдыхаю — от себя, от одиночества без Марины.

Мы говорим обо всех. Кланя знает всё и вся в Тарусе, у них домик с геранью на окнах и половики самотканые по крашеному полу. Всё с ней в беседе просто и весело, через упрощенную призму восприятий. И Алес Закржевский, год назад меня поразивший своим рассеянным видом, застенчивым и отсутствующим, — для Клани просто «чудак какой-то», и мне смешно такое о нем слушать, наслаждаясь ее непониманием его! (Он — мой! и Маринин, конечно!)

Первым пришел с мальчиками к нам под гору Сережа, младший, светлоглазый и русый, на год моложе меня. О старшем брате он сказал, что тот «стесняется». Однако шел слух, что Саша не из последних задир, когда «нападает» на него, даже и безрассудно смел. Я помнила его: прошлой зимой я однажды каталась с ним на коньках на Оке.

Меж берез нашей горы он стоит, обняв ствол березы, щекой о нее, и смотрит на меня, и молчит, печальный, — вот-вот улыбнется испытующе-недоверчиво, скажет что-то не похожее на других! Он человеку не верит, мне тоже, — себе? Его наблюдающий глаз уж привык к страданию, хоть ему еще — да не больше семнадцати лет! Иногда он приходит с гитарой. Предательски-нежный. Не отвести глаз.  Была тина, и Шура меня перенес с лодки — иначе нельзя было. Это был всего один миг, я скользнула из его рук, как ртуть. Сказал ли мне Шура, что меня любит? Написал ли? Помню, что я долго хранила письмо его и письмо Сережи — из Калуги, где они учились, куда они скоро должны были ехать…

И я помню, был день, когда я узнала, что меня любит Сережа, милый, еще мальчик совсем — с этими ясными широкими глазами, на меня смотревшими. Дни шли, мы виделись ежедневно. Шура становился мне все ближе, и все пленительней, и понятней, все нужней. А отъезд приближался. Кланя, всегда все знавшая Кланя, чуявшая своим девочкиным сердечком, наблюдающим девочкиным глазком, чуть дразнящим, знала все о Шуре, как об Алесе и о Гаре, — но не говорила никому — умница Кланя!

Как последние дни тяжелы! Как жгут последние встречи! Как не можешь понять, почему раньше не встретились? Жили рядом — не виделись, друг друга боялись! Тех боялись (он — меня, я — его), которые не хотят расставаться! И не знали этого — месяц назад! ...Как можно было во всем этом искать — нащупывать — какой-то, уж не говоря «верный», путь к общению? Что могло ждать впереди, как не так называемые ошибки? И как от них было спастись? Ока текла, и плыло серебро облаков, и надо было найти — слова...". Из книги "Анастасия Цветаева, Воспоминания", изд. 2008 года

Письмо! Из Парижа. От Марины. В ответ на мои. Читаю полные нежности ее старшинства стихи мне: «Ася, поверьте!» — и что-то дрожит в Гришином деланом басе. Ася — лукава и дальше бежит, Гриша — мечтает об Асе!

Шепчутся листья над ним с ветерком,
Клонятся трепетной нишей.
Гриша глаза вытирает тайком,
Ася — смеется над Гришей!

Я читаю их и перечитываю: «А они не обидят Гришу?» Все так же пахнет в Тарусе ромашкой.

Ягодные кусты, яблоневые сады, рыбачьи сети вдоль береговых плетней — всё как в детстве.

Я много слышала о Шурочке Михайловой, ее способностях к пению, к танцам, к музыке, за которые на нее обратила внимание семья Василия Дмитриевича Поленова.

Она мне очень нравилась — смуглая цыганочка. Такой должна была быть в отрочестве Наташа Ростова...

Золотые глаза Гари порой останавливались на мне с какойто печалью, такой скромной преданностью. Я рассказывала ребятам о Марине. Мы очень ждали ее.

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года