Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ — МОСКВА И ТАРУСА
ГЛАВА 8
ДВЕ ЛИДЫ. МОИ РЕБЯТА
начало::продолжение::окончание::содержание

Шелестели длинные ветви плакучих берез, где-то кричал, далеко на лугу, коростель. Зеркальная река отражала угасанье заката. Дубец строгал мне можжевеловую палочку. ...Письмо — на больших пергаментных листах почтовой бумаги, мелким круглым почерком, по-французски — от Arnauld de Lunquieres. Я шла, и земля — добрая рыбацкая земля тарусского берега — уходила из-под моих ног. Как изысканно он писал! С каким уважением! Он не мог позабыть меня (а разве я его позабыла? да я только о нем и думала все это время... — сказала я, взволнованно, себе).

Читала и перечитывала. Уже позади остался «бассейн» с круглой крышей, где черпали ведрами воду, и плетни с сетями, я подходила к крошечному мостику — доске через ручей, шумевший меж огромных ветел у подножья Воскресенской горы. Стояла и перечитывала конец. Я спишу его и сегодня же пошлю в Париж, к Марине. Он хотел, чтобы я знала — ведь мы, наверное, не увидимся... — «qu’un homme de 23 ans revenu de bien et de bien de choses, eprouve pour Vous, Mademoiselle, bien plus qu’une banale sympathie...».

И был росчерк — не бедного гувернера в чужой стране, а не менее чем владетельного князя! Ясный вечер, первые звезды. Кланя давно говорила о братьях Успенских, сыновьях отца Николая с Воскресенской горы — Саше и Сереже, чья мать, матушка Надежда Даниловна, с симпатией обо мне отзывалась и иначе не звала меня, как «атаман». Отец Николай был еще средних лет, не стар и красавец, хорошо плясал, любил выпить — рассказывали о нем. Но службу его прихожане любили, и жаден он не был. Хорошо пел. «Я звала их, — сказала Кланя, — придем, говорят».

Сейчас вспомнилось мне, будто за почти год до того зимой, на тарусском катке, на Оке, я впервые увидела Сашу, кто-то из старших нас познакомил, и мы даже покатались с ним вместе. После осени 1909 года этого быть не могло, так как я на Рождество в Тарусу не приезжала, а он еще не был «Шурой», как я стала звать его в это лето, в отличие от его обычного имени. Значит, мы ужебыли знакомы. Но он жив, мы недавно свиделись с ним в Тарусе. Двадцать пять не виделись (а до того не виделись семнадцать лет, с 1921 года, в 1937-м встретились дружески, вспомнили свою весну…

Была эта встреча за несколько дней до беды, на меня пришедшей. Теперешняя встреча, после нее, когда, спустя 22 года вдали от Москвы и отдав еще три дня «на устройство дел», я вновь приехала в Тарусу. Я увижу его и спрошу, пусть он поможет мне вспомнить дни наших золотых волос, когда мы оба седы. И вот медленно идет к нам по холму старший. Его звали Саша (а мне нравилось Шура, и я стала его звать так). Смущенная улыбка, рукопожатие. Смотрит, говорит мало. Шура темней брата, глаза серо-зеленоватые. Он смугл, черты — тонкие, ядовито-нежная улыбка и такая же речь. Сережа обещает стать сложения богатырского, Шура же пока выше брата (старше его года на три-четыре), строен, худ, лицо узенькое. Что-то совсем взрослое и печальное во взгляде.

Я вижу его изредка, узнаю по сердцебиению: я еще не знаю, он ли, близорукость не дает реальности. Я думаю, что выражение «земля уходит из-под ног» надо понимать как некое ощущение себя вдруг — в пустоте, выхваченность из того, куда идешь, с кем. Какая-то ошпаренность страхом, испытываемая при встрече, в начале любви. Колдовство вековечное чуждой души, вдруг приблизившееся колдовство близорукости (я стала часто снимать очки), отчего «ухождение земли из-под ног» было еще страннее — совсем туман! Шура приходил с кем-то из сверстников, тоже смущаясь — может, и ему «холм обрывался куда-то». Будто летишь с Воскресенской горы в пустоту, и упорство дня «идти, как до встречи» (всё: люди, обед, дорога, лодка, пейзаж Оки с берегами) — тлело, треща, как сырая ветка, бесплодно сопротивляясь костру.  Из книги "Анастасия Цветаева, Воспоминания", изд. 2008 года

"...Все так же стоит Таруса на высоком берегу Оки, так же мчатся лошади по мосту, так же развешаны сети у плетней рыбаков и видны зеленые купы бульвара на высоком пригорке. И все-таки все иное!

А перед глазами вчерашний тихий, пустой дом в Трехпрудном, запах нафталина, закрытые ставни, рыжий с белым кот (Маленький Кис). И мы с папой у самовара в столовой. Раскрыто окно в сад, свежо, смолкли птицы... Но я уже наполовину сплю...".

"...Ночью я писала Марине. За распахнутым окном шелестели деревья. Луна, несколько часов назад желтая, большая, низко над землей висевшая, стояла в синеве маленьким белым шаром, и все ветви и кусты сада были выточены из серебра.

Я не помню Марининого приезда из Парижа. Но после стихов «Молитва» в «Вечернем альбоме» стоит «20 сентября 1909 г. Таруса». Значит, в сентябре Марина вернулась из Парижа в Тарусу...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года