Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ — МОСКВА И ТАРУСА
ГЛАВА 2
В ГИМНАЗИИ ПОТОЦКОЙ. ЗИМНИЕ ДНИ. ПОДАРКИ. МАМИНЫ ДНЕВНИКИ
начало::02::03::04::05::окончание::содержание

Было воскресенье. Я ждала к себе Аню. Волновалась. Мы поздно условились по телефону о ее приходе, и у меня не было хорошего угощенья: были нелюбимые яблоки, крымские, и немного орехов, печенье. Надо было что-то интимно-приятное и «привычное»; у Ани всегда было изысканное угощение, дорогие лакомства! Но уже не было времени, и денег было немного. Я позвонила дворнику. Не идет. На три звонка всегда шел. Не идет!

И тогда схватила шубу, шапочку и пустилась бежать Палашевским переулком. Лоток, золотые шары апельсинов, мое спасенье! Беру десяток, спешу назад — с плеч гора! Все будет нарядно, прилично. Мою их, успеваю уложить в хрустальную вазу. И Аня пришла, все было чудесно, но за столом горько со мной расплатилась жизнь: в вазе оказался один подпорченный апельсин, именно его взяла Аня — с гримаской отбросила: «Гнилой...» Как я вспыхнула и страдала (долго еще потом)!..

Между мной и Аней возник спор: Аня утверждала, что французское слово «reproche» — мужского рода! Я запальчиво (даже чуть насмешливо!) — да конечно же женского! Как может «reproche» быть мужского! Я была совершенно уверена в своей правоте. Меня тайно и мучительно возмущало упорство Ани, настаивавшей, что — мужского. Как она может? Ведь она же знает французский и немецкий, как я! И зачем только начался этот спор?

Падало что-то в душе, малодушно. Ему дерзко отвечала неумолимая справедливость: что ж, пусть! Ведь «reproche»-то женского рода! И этот холодный вдруг Анин глазок, и веселый, и яркий... Ох! И рухнуло же что-то! Лавина! У Ани словарь в руке! Она доказала свою правоту и мою ошибку: «reproche» не женского рода, мужского! Я стояла ошалев, и все плыло вокруг меня... Что же это? Значит, я начинаю забывать языки? И какой позор мне...

Все рухнуло. Аня встала против меня, стала — враг! Я поняла это минуту спустя после того, что кинулась, опираясь на часть класса, в бой, ответно, против нее! Жгучий стыд такого ее и моего предательства нашей дружбы. Но уже было нельзя отступить. Аня и я знали: нас разведет жизнь. Но случай все-таки подошел внезапно. Что с Аней, что она чувствует — теперь, когда мы врозь? Между мной и Аней — стена. Непонимание — после такой дружбы — полнило меня горечью. Но уступить ей было еще невозможней, чем проститься с ней (проститься с собой! Этого я не умела). А лишиться Ани и ходить в класс было так тошно, тоскливо... Стать ей, активно, врагом? Видеть ее врагом себе? (Если б стала...) Лучше — не видеть совсем!

Расстроенная, не в силах разобраться в случившемся, я не нашла другого выхода, как попросить папу позволить мне продолжать учение дома, весной — сдать. Властвовать над частью класса, в ссоре с Аней, царившей над другой его частью? «Властвовать», потеряв ее? Папа согласился. Что сдам — знал. Подумал, что, может быть, нездоровье, наследственность в маму... Оберегая меня. Впрочем, и из гимназии шло недовольство моим поведением. Благодарная папе за его согласие, я ушла из гимназии.

Я ушла зализать рану в своей берлоге. Берлога была пуста. Стала сном милая гимназия Потоцкой, где я была так счастлива. Сном стала зала, библиотечный шкаф и маленькая, худенькая Мария Ивановна, выдававшая нам книги; уроки алгебры толстого Бема, французские — Варвары Васильевны Потоцкой... Двор, где вприпрыжку с Галей, обе в беретах... Незабвенная Елена Николаевна, чудные субботние вечерние чтения — все стало сном... «Жизнь пойдет полосами, увидите...» (слова мамы).

Марина все поняла, конечно, — и утешала. Но ни я, ни Аня — ни одна не сделала шага — начать дружбу снова. Не нашли слов? А затем жизнь разъединила нас, и я тосковала по Ане (а Аня — по мне?) всегда. Годы здесь ничто не поделали.

"...Горбовы жили в одном из Власьевских переулков. — Извозчик, Власьевский! — Четвертачок, барышня! — Двугривенный! — Пожа.. пожа... Рука в огромной варежке открывает полость. Скользим по снежной мостовой мимо освещенных особняков. Сыплет снежок. Я опаздываю на урок танцев. Мне весело и чуть смешно вспоминать мое прошлое отвращение к пластике. Еду под звуки рояля выступать то с Катей, то с Яшей.

— Сегодня у нас сын нашего учителя, молодой Чудинов! — шепчет мне Катя. Высокий темноволосый красавец. Плавный взлет рук, легкий поворот — еще и еще. Объясняет: — Повторяем! Прошу вас! Начинаем! Раз... и два... и три, — ритмически, пленительно... Полупоклон в сторону сидящей за роялем и плавный жест — нам.

«...Я в тебе полюбил первый бал, / Пышной люстры торжественный свет...» В розово-желтоватом свете, льющемся из гостиной в залу, мы начинаем медленно, почти торжественно классические па вальса. «И в кругах ускользающий зал, / И на всем бледно-розовый цвет...»..".

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года