Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ — МОСКВА И ТАРУСА
ГЛАВА 2
В ГИМНАЗИИ ПОТОЦКОЙ. ЗИМНИЕ ДНИ. ПОДАРКИ. МАМИНЫ ДНЕВНИКИ
начало::02::03::04::05::окончание::содержание

Наши с Мариной свидания с Галочкой и Аней были счастливыми днями. Как и год назад, обе приходили всегда порознь, и конец дня мы неизменно проводили на Маринином диване, в полутьме, втроем. Марина очень нежно любила обеих моих подруг — и как могло быть иначе? Очень разные, обе были умны, талантливы и с упоением слушали рассказы о нашем детстве, о странах, где мы жили. Обе любили поэзию и жадно слушали стихи Марины, ее рассказы о любимых героях, об их трудных судьбах. Марина радовалась их пониманию, всегда выходила к ним. Это были также и ее подруги, не только мои. Снова мы сидим в Марининой комнате, на диване, и Аня просит стихов.

— Я скажу вам, Анита, то, что я посвятила вам. Акростих. Слушайте! — И Марина прочла: АКВАРЕЛЬ

Амбразуры окон потемнели,
Не вздыхает ветерок долинный…
Ясен вечер, сквозь вершину ели
Кинул месяц первый луч свой длинный.
Часть девятая. Москва и Таруса

Ангел взоры опустил святые,
Люди рады тени промелькнувшей,
И спокойны глазки золотые
Нежной девочки, к окну прильнувшей.

Анины кудри упали на плечо Марине. В этом жесте — головкой прижаться к поэту — была ее молчаливая благодарность. Но Марина продолжала:

— А это тоже вам, Анита! Ася, скажем вдвоем! — И мы начали в два голоса «Эльфочку в зале»: «Запела рояль неразгаданно-нежно / Под гибкими ручками маленькой Ани...». И как всегда, в самую хорошую минуту за Аней пришли.

Галя еще выросла, тонкая, длинноногая — почти подросток. Я была у нее на новой квартире у Зоологического — маленькие светлые комнатки. Сестра Лида в новеньком платье, Коля — в матроске. Только глаза у их матери недоверчивые и усталые. Ее муж, Дмитрий Ильич, приехал из-за границы, стал поднимать уровень семьи, но, видимо, не было у жены доверия к нему — от выражения сердечного участия в их менявшейся к лучшему обстановке она, казалось, воздерживалась. Не говорила об этом и Галя. К отцу она относилась странно — никак. На его ласки — не отзывалась, устранялась.

Когда я в первый раз увидала отца Гали, Дмитрия Ильича Гомберга, — я подумала: Рудин!.. Среднего роста, крупнолицый, смуглый, длинные черные волосы; узкие, как у Гали, глаза, карие, щурящиеся, ласково-проницательные... что-то героическое. Юрист, он хорошо говорил. Увидав нас с Мариной вместе, он нас сразу заметил, отметил, стал провожать нас, по дороге говоря с нами как со взрослыми, показывая явный интерес к нам. Галя чуждалась и этого — не спорила, не участвовала. Так же мало говорила она о своем брате Вадиме — больном, умном юноше. Любила она, кровной любовью, думается, только своих младших — Колю и Лиду.
 

"...Все, кто бывал у Лидии Александровны, понимал ее непоправимую личную трагедию. Она не говорила о ней. Но постоянные переходы ее настроений — от душевной усталости и разочарованности к восхищению стихами — книгой — человеком — отражением лунного серпа в окне говорили о ней.

Она была еще молода душой, еще не угасла в ней радость жизни, было ей тридцать шесть лет, почти мамин возраст! Пышные темные волосы уже серебрились.

Прелестна была ее улыбка — застенчивая, на смуглых щеках легко загорался румянец, пышные губы походили на экзотический цветок, серо-зеленоватые глаза из-под темных век глядели испытующе, недоверчиво, — и немного юмора мерцало в этом несдающемся взгляде.

Юмор над своей тягой к несбыточному. Каждый приход наш встречал ее снова иной и всегда готовой и в нас разочароваться. Ее надо было завоевывать — всегда заново. Ей довлел только этот миг.

Но, взглянув почти строго, с полушутливой враждебностью (на тех, которых вчера провожала друзьями), она, как нагретая стеклянная трубка, вдруг перегибалась в тепле наших смеющихся взглядов и, тормоша нас любовно, сразу и уж будто до дна поверив, сажала на мягчайший из всех мягких, синейший из всех синих с рыжим диванов — и начиналось пиршество смеха, фантастики, счастья!…".

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года