Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 6
ПЕТРОГРАД
начало::02::03::окончание::содержание

Она слушала. Ее ничего не выражающее лицо, если можно назвать лицом сборище морщин с невидящими глазами, могло показаться безучастным… Но только внезапно все ожило, исказилось, всхлипнуло, и я не успела понять… рухнуло передо мной на колени! И вслед за ней я, присев, согнувшись, напрягая все силы и не в силах поднять ее, и из дверей, из-за ширмы, из коридора, – замершие в любопытстве, больше, чем в любопытстве – лица!

– Настенька! – кричала, не подымаясь с колен, в отчаянии.
– И обещай ты мне, обещай, внучка Настенька, похоронить меня, когда помру, в Павлове, где родные мои лежат…

И я, в отчаянии тоже: "Что вы, Мария Степановна, живите! Да, да, конечно, обещаю, непременно, как вы хотите…".

Шелест голосов, шепота… Хозяйкины руки помогают мне поднять с колен невстающую, и я, в ужасе от того, чем может быть жизнь, не в силах более, предчувствуя освобождение ухода, скороговоркой, бодрой, чтобы заглушить бывшее:

– Я буду теперь аккуратно посылать деньги, будьте спокойны, Мария Степановна. Тридцать рублей каждый месяц и сорок пять к Рождеству и Пасхе, я никогда не нарушу волю моей мамы, вашей племянницы. Прошу вас, не волнуйтесь больше ни о чем. (Мы еще говорили? Не помню.)

Поцелуй, прощание, рукопожатие… Ух… точно ветром выметало меня из страшной квартиры (было это? или сои -какое-то обращение из-за ширмы и дверей глядевшим, что, мол, все слышали теперь, чтобы больше не…). Я летела с лестницы (вспомнив ли уже Василия Васильевича?). О кошку ли споткнулась или наступила на кожуру, из помойного ведра рассыпавшуюся? «Стойте, подождите!»… – кричал знакомый – чей? голос, и, на бегу за рукав пойманная, встала в испуге. Передо мной хозяйка. Но ее лицо было ново.

– Простите меня! – шептала она (оглядываясь, нет ли кого). – Я вас обманула! Не квартирантка она мне – мать! Дочь я ей… не смела сказать вам, думала, вдруг скажете: есть кому кормить ее! Но вы… В вас я в первый раз поверила человеку! Верю вам! Ох, кабы вы только знали, что мы через нее испытали… Я ведь с детьми осталась от мужа, билась как рыба об лед! Ведь у нас состояние огромное было – все она по ветру пустила, она да папаша мой… Из-за нее маемся! Дочку мою видели? А что она терпит? И я здоровье в нищете потеряла – все из-за нее, верьте мне! Не сочтите, что я уж какая-нибудь такая. Только сил уж нет больше…

Но и мои кончились. Я жала ей руки, успокаивала, уверяла, благодарила ее за доверие, может быть, просила простить матери… И летела уже вниз с града ступенек, сыпавшихся под рвущимся бегом. «И еще говорят, что Достоевский выдумывает такое, что бредовый писатель! Вот бред – рухой подать!» – думала я, добираясь по широким и узким вечерним улицам до редакции, где оставался подолгу работать Розанов, ждал меня.

И несправедливо я вчера мысленно на его семью обрушилась за кажущееся благополучие! За что? За любовь, в ней живущую? За заботу всех обо всех и о нем? За прокаленную преданность жены его, матери его детей? Мещанством назвала! Вот это было мещанство во мне – жест дешевый… И мелькнуло перед глазами личико одной из дочек его, запомнившееся. Без красоты милое, умное, худенькое… чем-то похожее – на него? Таня… А он похож – чем-то -на Федора Михайловича…

...Да и книги их — даром, что один — «беллетрист» (глупое слово!), другой — «публицист»? и философ — но дух идет тем
же путем. В те же глуби. И больше ни в ком — только в них двух — такой соблазн, такая казуистика мысли. Встреться они... но, о таких винтовых лестницах уж не напишешь! Я пишу в семьдесят о себе двадцати, знаю, скажут: ретроспекция, выдумка! Так в двадцать человек, да еще женщина! — думать не может. А я отвечаю:

— Думала! И не будь этих дум — что бы меня, в двадцать лет, к нему привело, шестидесятилетнему? И что заставило бы его так ответить на мое письмо до того за год? Двумя письмами, второе — вдогонку. (Аси не зная — «Насте»). «Откуда такой глубокий тон? Что ты пережила?» Сразу на ты, презрев, отодвинув условности. На мое «девятнадцать лет» и «пятьдесят девять» — никакой разницы! «Я захлебнулась вами над вашим «Уединенным»...

"...И вот мы сидим вдвоем в глубокой тихой редакционной комнате; он отбросил рукописи и книги, без конца говорим…

Он слушает мой рассказ о моей будущей книге, я ее перепишу, пришлю, и он не прерывает поток моего утверждающегося отчаяния, что нет Бога, мое полное отвержение веры.

Все знакомо ему. Понятно. И корни видны. Он не ополчается на мой протест против его веры, не спорит.

Он берет мои руки и смотрит в глаза, и его усталый, живучий, старый и молодой, дряблый и закипающий голос говорит мне о том, какие еще перемены меня ждут…

Его усталый, живучий, старый и молодой, дряблый и закипающий голос — говорит то, что перо его, полгода спустя, написало мне на обложке «Уединенного» в ответ на мои, названные «королевскими» размышления: «Да, ты кончишь в монастыре, я теперь это знаю».

И, может быть, уместно сказать здесь, что он напечатал о моей книге статью (в какой-то газете?), мне ее не довелось прочесть, что-то вроде: «Глядите — человек взошел на колокольню и готов с нее сейчас броситься!»

...Единственное, что я позже запомнила об этой статье из его же слов...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"