Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 6
ПЕТРОГРАД
начало::02::03::окончание::содержание

«Туман, лондонский» – так говорят о Петрограде. Я вступаю в него первый раз. Нет, это не туман, туман стелется (вечером, над болотом, далеко на лугу в Тарусе). Это спущены завесы сверху, а между этих завес, в них исчезая, снизу стелются им навстречу очертания домов. Не менее волшебно, чем Венеция!

Я не ликую, как многие, что мы, нападающие войска, «захватываем» что-то? Отчего я только вновь и вновь потрясаюсь звуком солдатских песен, уходящих с ними умирать? Воем баб на вокзалах, провожающих сыновей и мужей… Спешу. Стыдно туда опоздать – к шестидесятилетнему, к восьмидесятилетней Камковой, которая ждет!

Стараюсь назвать — определить — не определяется. Поглощает. Состояние воздушного опьянения. И когда, так одолев несколько улиц, вхожу в дом, где живет Сергей Иванович (какое чужое имя: Сергей Иванович!), шаг по ступеням — четок, я в совершенстве владею собой. (Точно мне не двадцать лет — тридцать! Будто это не в первый раз. Мне сейчас ничего не трудно — все легко, как во сне). Однако я знаю колдовство, лабиринты жизни. Я говорю себе: «Помни! Что бы там ни произошло между вами — помни, что — вздор. Все — сон! Помни вот этот миг — в него возвращайся. Трагедии здесь — нет».

Звонок, высокие двери. Парадная, холодная, не московская передняя. Я не помню встречу. Я вижу себя за чаем в чьей-то столовой, среди чужих людей. Один из них — Сергей Иванович. Мне совсем легко на душе.

Разговор о войне — побеждаем! О раненых, об Австрии и Германии — о нашем доме, отданном под лазарет для раненых, — о Петрограде — Москве — все меньше времени для разговора с ним — а ведь есть о чем! — но я не могу запоздать к Розанову! Я так, кажется, и не узнала, кто эти люди — живет ли тут С.И. на квартире, родные ли это его — потому что, узнай я это тогда, я бы теперь это помнила.

Я не помню о том вечере — ничего, кроме того, что я держу себя свободно и холодно (мне в этом помогает, что у меня голова как у мальчика — я летом остриглась). Отсутствие вьющихся волос вдоль щек, их шелкового ветерка над плечами освобождает меня от знакомого, как жизнь, ощущения женственности, развеваемого от себя подобного мягкому веянию — или музыке. Я — мужественна, почти весела, трезва — и готова к бою. Возле меня на чужом столе шумит самовар.

В его комнате в мой короткий визит разговор наш о войне — вопрос мой ему о «гигантских масштабах мирового действия» на летящем в мировом пространстве шарике, «действа», от коего у него, философа, «захватывает дух»? (Как у заправского «вояки»?) Перевесил «пол». «М» оттовейнигеровское? Отчего же я не потрясаю тем первым газетным листком, прочтенным в Отузах? Отчего я не ликую, что мы, нападающие войска, «захватываем» Карпаты? Отчего я только вновь и вновь потрясаюсь звуком солдатских песен уходящих с ними — умирать? Воем баб на вокзалах, провожающих сыновей и мужей...

Туман и озноб. Еле видны дворцы у остановки трамвая, где его жду, стерегу огонек за поворотом… Дождь? Запахиваю пальто, вытягиваю шею, как птица нахохленная. Гляжу в двери, высокие, пугающие чуждостью, как в квартире того «философа», откуда завиделся издали и шагнул мне навстречу Василий Васильевич Розанов. Молниеносное, вне воли – глаза в душу – наблюдение: выше, чем думалось, среднего роста, ждала меньше, суше. Лоб – вроде папиного. Голова полуголая, как у папы. Те же узенькие золотые очки на старых глазах… Но глаза?! Нет, глаза совсем не похожи. Слаще, но вместо папиного спокойного, почти радостного благожелательства – и у папы шире глядят – уже, острее и хитрее, что ли?? И в этой неизбежной ему «хитрости» – тоска, и уже побарывают смущение, и уже источают ласку – какие путаные, какие исстрадавшиеся глаза!

Из-за них не сразу услышала голос. Из-за них не сразу нашла свой. Задохнулась как-то, будто охрипла вдруг. Кажется, о порог споткнулась? И враждебный свет, яркий, из чьей-то стереотипной столовой, которая оказалась – его. Щурюсь (неприлично, к глазам лорнет не поднимаю) и от этого вижу еще смутнее, чем чувствую. Нескончаемый переполох во мне. Но и не только во мне – в доме! Звуки шагов? Поспешное двиганье стульев? Отовсюду – люди. Девушки. Мальчик-подросток, головастый, на отца похожий. Но, раздвинув (детей? стулья?) впереди, – женщина. Пожилая, большая, добрая, настороженная, ласковая хозяйка. Мать детей и жена! Не понимающая. Читала ли мои письма? Чем встревожена? Какое глупое положение! И в сердцах на себя, внезапная трезвость… Подымаю глаза «воспитанные». С улыбкой – руку. Великолепно обузданный голос (совсем как Марина! О, ее нет сейчас!):

– Цветаева…

"...Ах, должно быть, прав Вейнингер — в том, как смешано мужское и женское в человеке — и оно не больше ли истинного, неколебимого «М» характера во мне, «женщине», чем в нем, «мужчине», рабски откликнувшемся на голос мужской плоти, так легко отдавшего ей свою философскую мысль...

И, может быть, дремало и стлалось во мне, как тот туман петербургский, неявное подозрение — понимание, обвинение, что дважды он предал Мысль? — Плоти: не сумев остаться мне — другом, братом во встрече нашей — там, летом, захотев превратить нашу высокую — редчайшую на свете беседу в обычную любовную ночь...

И теперь, отдав Мысль — «действу»! И не я ли была мужчиной истинным — в нашей встрече? Не споря «против шерсти» своей, не повлекшись к нему, пойдя ради него на сближение — собаке кость! — смирив женскую тоску о близости с нелюбимым...

Прожит всего один день — а кажется... Сейчас бы писать — без конца о встрече с Розановым, но жизнь гонит, ни часу, уже опаздываю к Камковой, — стыдно туда опоздать, к восьмидесятилетней, которая ждет.

Откладываю до ночи, когда, прожив свидание с ней, для нее так важное, прямо от нее, без передышки — снова к Василию Васильевичу, и уж от него — домой, где смогу писать. К нему в сердце «Уединенного»... Как я уеду от него? Такой тоски и неестественности расставания не пережила с детства (с мамой, когда из Нерви она ехала в Рим к папе, а Муся и я оставались с Тьо в Бориваже, нам было десять и восемь лет...)...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"