Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 47
МЫ И МАКС. «УЕДИНЕННОЕ»
начало::02::03::04::05::окончание::содержание

***

Максовы холмы, пологие, полоса заката и первые звезды. И тот самый сумрак, светло сгущающийся, который сине-зелено светлеет на Максовых акварелях в его Киммерии. О котором Байрон: «that clear obscurity» (светлая мгла). Мы бродили, бродили, шли, шли и сейчас уже держим обратный путь.

– А сколько было лет Маргарите Васильевне, когда вы поженились?

Макс отвечает. Его голос тих. Он совсем другой, чем он был там, на море. Он так много мне рассказал о себе. Я взволнована этим новым видением его, таким нежданным в нем, из которого фонтаном летят парадоксы, в неутомимом сияющем мистификаторе сквозит, как звезда в зеленом сумраке, душа князя Мышкина, «Идиота». И сам шаг, которым я рядом ступаю, будто светлый от этого рядом, ноги идут по какому-то празднику – не по земле! Что-то священное сейчас над нами.

– А когда мы поселились вместе, ее родные подняли целую бурю: «За кого вышла – богема, разврат… из такой семьи, издателей Сабашниковых, ушла к этому ужасному человеку».

Макс точно передохнул, помолчал минуту. И каким-то отсутствующим голосом:

– А ведь мы никогда не были мужем и женой с Марго…
– Где же теперь она? – говорю я. – Почему?
– Она полюбила другого. И я отдал ее тому человеку…

Идем молча. Это – цикады уже застрекотали? И низко над холмом дрожащий серп Венеры, Как пламя водухом колеблемой свечи.

***

Кто дал мне эту удивительную книгу? В моих руках -дневник старика – «Уединенное». Читаю, точно свое. Так знакомо!.. И мы с Мариной не знали, что есть такой человек!.. Сколько лет мы прожили на земле в то же время и не знали – он о нас, мы – о нем!

«Как ни сядешь, чтобы написать что-то: сядешь и напишешь совсем другое. Между «я хочу сесть» и «я сел» – прошла одна минута. Откуда же эти совсем другие мысли, на новую тему, чем с какими я ходил по комнате, и даже садился, чтобы их именно записать…»

«Секрет писательства заключается в вечной и невольной музыке в душе. Если ее нет, человек может только «сделать из себя писателя». Но он не писатель…» Читаю не отрываясь.

«Почему я так желаю известности (или влияния) и так (иногда) тоскую (хотя иногда и хорошо бывает от этого на душе), что «ничего не вышло из моей литературной деятельности», никто за мной не идет, не имею школы?..» Больше одна я не захотела читать.

Я бросилась к Марине. Марина отобрала у меня книгу, села за нее – и от нее встала в знакомом мне в ней книжном бреду. Ее глаза были пусты и жалобны. Она отсутствовала. Она была там, в книге, с неведомым от века родным человеком.

Но на этот раз право первенства было явно мое. И я тянула Марине мое письмо к Розанову – его зовут Василий Васильевич, и от живет в Петербурге. А сегодня Макс придет из Коктебеля, и я ему расскажу, – он, наверное, знает о нем, может быть, даже его знает?..

«Дорогой Василий Васильевич! Только что кончила Ваше «Уединенное». Вам 59 лет, а мне 19, но никакой разницы потому что Вы пишете о том, что вне возраста, и Ваша книга – родная…» Так начиналось примерно мое письмо.

– Ты нарочно подписываешься не «Цветаева»? — спросила Марина, прочтя мое «А. Трухачева».
– Конечно. Мне не надо вовсе, чтоб он мне ответил как дочери папы. Папу он не может не знать. Посмотрим, отзовется ли на фамилию ему неизвестную…
– Молодец! Я бы тоже так сделала…

В этот же день пришел Макс. Он выслушал мое волнение и сказал, улыбаясь:

– Мне жаль тебя огорчить, Ася, но я думаю, что он тебе не ответит: Розанов стар, перегружен литературным трудом, большая семья – сама же читала: «Папа, учебнички…», «Папа, башмачки…» – и вряд ли у него станет сил отозваться…

– Ответит! – сказала я.

"...Я стою в садике Редлихов, в уюте затихших ветвей, тихий час, солнце. Я одна на горе.

...Сколько лет — с Ялты? Так, на Дарсановской горке стояла, с Мариной, покрывая тряпками Лайку. Бегала с Марусей Никоновой, с Асей Таргонской, с Ниной и Наташей Боровко, играли в «камушки», носились с Бобкой и Томкой. Семь лет назад! И все — день за днем, незаметно изменилось, как в волшебстве! И все проходит, как сон…

Вечер, ветер, мол. Макс и я. Как волны бьются! Какой нестройный шум! Ух, страшно! Одна бы я ни за что не постояла тут, ни минуты! С Максом — не страшно. Пока волна взлетает по каменному отвесу — выше нас!

Отступаем. Грохот, брызги. Волосы относит назад, они умывают лицо солью, плеском. Смеюсь:

— Макс, знаешь, мы сейчас как на той ужасной картине, студенческой: «Какая даль, какой простор! Взгляни, взгляни вперед» — Макс, мне было восемь лет! Как я эти строки любила... Что делается с детьми и в отрочестве, что так можно захлебываться — безвкусицей?

— Это не только в отрочестве бывает! — Уютно, убедительно, с аппетитом, медленным, упоенным от юмора голосом, Макс, — Мы шли по Парижу с Бальмонтом, и я сказал ему: «Константин! Ты же настоящий поэт, почему ты печатаешь столько, — голос Макса стал мед, — плохих стихов?»

Он вспыхнул (в нем же ирландская кровь), и мне, через плечо, уничтожающе: «А ты знаешь, сколько я их не печатаю?» — Какая прелесть! — кричу я в уют Максиного смеха и в волны, спасаясь от них и Макса, круто заворачивая назад, к земле, из моря, — он чудный, Бальмонт, да? А знаешь, что я люблю про море? Как Гончаров вышел на корабле в бурю на палубу. Величественная картина? Как «Девятый вал» Айвазовского? а Гончаров сказал: «Какое безобразие!» — и ушел в каюту. Тоже был душенька-человек..."

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"