Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ — ШВЕЙЦАРИЯ
ГЛАВА 3
СНОВА ЛОЗАННА. БЕСЕДЫ С МАРУСЕЙ. УРОКИ МУЗЫКИ У МОСЬЕ БИШОФ. М-ЛЬ ЖАНН
начало::продолжение::окончание::содержание

Муся, любившая чтенье еще больше, чем свою игру, все же много раз получала «четыре» у мосье Бишофа. Но мне радостно вспомнить тот день, когда за мое, самой младшей рояльное прилежание все пансионское население Лаказ проследовало, сияя и тормоша меня, через солнцем залитый Бульвар де Граней к зеркальным окнам кондитерской, к солнцем сбрызнутым витринам воздушных, эфирных, причуд, ливейших, как из Шехеразады, сладостей, пирожных и тортов.

Все эти веселые, ласковые обычаи уснащали детский быт сурового, казалось бы, католического пансиона.

В пансион прибыли новые: Кончитта и Кармен Ангуло, сестры-испанки. Кончитте было четырнадцать лет. Выше всех нас, младших, она была смугла, имела резкие черты, большие темные глаза навыкате. Кармен было девять; смуглая и черноволосая, как сестра, она была красивей, скромней и тише. Мы полюбили обеих, и они быстро вошли в наш крут. Говорили они по-французски плохо.

Наступила осень. Становилось холодно. С нашего милого платана слетали листья: желтые, лапчатые. Служанка зажигала уголь в печке на террасе в чугунном столбике с трубой; это – калорифер. Прилежно учились мы до обеда. На большой перемене, тепло одетые, мы выбегали в сад. Как весел и дружен был обед в столовой за длинным столом! Шли гулять по Бульвар де Граней, мимо каких-то подвальных решеток, откуда шел запах супов, пирожков, жареного. По тем улицам, где мы так давно бежали к маме, и тонкий бумажный мешок трепетал в ветре, мы несли к чаю булки с изюмом… В мокрых садах облетали последние лепестки цветов. Как весной тут пахло розами, как сладко!

Старыми уличками мы выходили к Уши. Неприветно лежало озеро, холодным металлическим зеркалом, мутным, -по нему шли то волны, то рябь. Завтра воскресенье, к мессе. Потом письма домой. В четыре часа принесут блюдо с пирожными. В тот раз Маруся не подошла к нему. Она дала всем все выбрать. Она взяла те три последние, что остались: сухие, миндальные и плоские, без крема. Самые невкусные! Я смотрела на нее, замерев. Знала, к а к ей трудно. Но она права: именно так надо! Завтра на блюде останутся шесть худших, и тогда мы их возьмем.

Бывали у нас представления. Помню одно под названием «Тетин приезд», в котором мне дали роль горбатой тетки. Дети встречают некрасивую, маленькую старую тетку недружелюбно. Но она всех очаровывает добротой, всесторонней помощью. В сцене апофеоза она стоит среди полюбившей ее молодежи, с улыбкой произнося слова: «Нельзя судить о дереве по его коре!» Сколько труда, приготовлений! На спину мне приделали под платье подушку, причесали, надели старушечий чепец. Роль я выучила легко и сыграла недурно.

Как аплодировали девятилетней тетке! Как было весело! Под ковром и картинами открыли дверь в соседнюю комнату -получилась сцена. А публика – начальницы, учителя и пансионерки – сидели на рядами поставленных стульях, получился настоящий театр.

А затем приехала м-ль Жанн. Высокая, выше м-ль Люсиль, худая, во всем темном, с сухим, тонким смуглым лицом с чертами правильными и красивыми, если бы не чрезмерная худоба. У нее было лицо мученицы. Легко, бесшумно двигалась она меж нас, но каждый, на кого взглядывали ее большие темные глаза, пристальные, печальные, строгие, как бы пронизывался чувством, понимал, что надо опомниться, что надо иначе жить.

Весь пансион, еще с прежних приездов, любил м-ль Жанн какой-то особой любовью. Рассказы о ней, долгое ожидание! Маруся с первого взгляда страстно привязалась к ней. И та заметила Марусю сразу. С этого дня Маруся стала неузнаваема: где был ее крутой нрав, ее вспышки гордости, дерзости? Уж не приходилось мосье л’аббэ и м-ль Люсиль звать ее, говорить с ней; все свободное от классных и домашних занятий время (а домашние уроки Маруся готовила быстрее всех, учась блестяще по всем предметам) она проводила в комнате м-ль Жанн. И ночью я теперь всегда засыпала первая.

"...Но не одной восторженной отвлеченностью от жизни становились полны наши дни: вера, которой не зажгла в нас наша религия и которая вспыхнула от прикосновения католичества, проникла в каждую мелочь дня. Теперь уж нельзя было кого-то дразнить, солгать, беспечно отвратиться от чего-то, что не понравилось, притвориться, поссориться, надерзить.

Все это именно и были те грехи, которые вели в ад и которым рад дьявол. И в этом мы жили все детство, не подозревая, как отразился прожитой день в вечной жизни, в той, куда каждый из нас может шагнуть — каждый день — без возврата.

И нам было теперь понятно, что единило всех в пансионе Лаказ, что делало его одной семьей... Все глядели на зло и добро одними глазами; всех, с нами живших, друживших, учившихся, ездивших на «Тour du Lac» («Вокруг озера»), — ужасала возможность совершить злой поступок, всем звучал надеждой и радостью воскресный хорал мессы...

О, мы знали теперь, что те, кто нас пытался отвести от Бога, были дурные люди, только казавшиеся друзьями. О них надо было молиться — но с ними не знаться. Бог — многомилостив. Он может их простить, но не нашим слабым рукам спасать их насмешливые закоренелые души... Да — у души нет возраста. Это мы знали.

Были дети — мученики. От нас, как от взрослых, Бог ждет подвига, и хоть к нему мы и должны готовиться, но не надеяться слишком на себя. Привести к Богу Тигра, Кошечку, Герба и Кота-Мурлыку мы еще не могли. Наше дело — молиться и бороться со своими грехами! Так думали мы в одиннадцать и девять лет в католическом пансионе..."

Анастасия Цветаева
(Воспоминания, изд. 2008 года)