Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ — ШВЕЙЦАРИЯ
ГЛАВА 3
СНОВА ЛОЗАННА. БЕСЕДЫ С МАРУСЕЙ. УРОКИ МУЗЫКИ У МОСЬЕ БИШОФ. М-ЛЬ ЖАНН
начало::продолжение::окончание::содержание

Мы ждали приезда кузины м-ль Люсиль – м-ль Жанн. О ней говорили, что она очень строга, очень религиозна, что только какие-то семейные обстоятельства помешали ей стать монахиней. Наши сердца уже тянулись к ней в таинственном уважении. Теперь в церкви мы уже не стояли нахмурясь, скучая, враждебные к происходящему.

Как произошел этот «душевный переворот»? Мало-помалу или «вдруг» – и на этот вопрос не сумею ответить, потому что не помню как.

Как в родной, на лето покинутый дом, входят пансионерки в тяжелые двери серого каменного любимого пансиона Лаказ – Бульвар де Граней, 3. И подумать, что еще четыре месяца назад мы не знали, что он есть! Весело расселяемся мы по своим комнатам, и лозаннский день идет так, точно и не было Шамуни и Аржантьер. Еще одна полоса, как сказала мама в Уши, – позади. В воскресенье, после мессы, до обеда, все мы сядем писать длинные письма домой о том, что такое Альпы. О Монблане, на который взойдет только самый-самый смелый человек на свете! И полетят наши письма: в Россию, в Египет, в Германию, Англию, Испанию -по всему свету…

А через полгода с отъезда из Нерви мама стала получать от нас письма, как мы потом узнали из ее писем к папе, встревожившие ее по-новому. Смысл ее жалоб был тот, что трудно воспитание детей, особенно в ее положении больной и вдали. Намучась нашей чрезмерной свободой в Италии, дружбой с Володей и пугаясь чрезмерной же нашей любви к чужим взрослым, ей казался разумным шаг с помощью вызванной на помощь Тети – поместить нас во французский пансион! И что же!

И здесь получилось совсем не то, чего она ждала! «Это просто невероятно, какие воспитатели эти католики! Это какие-то монахини становятся, а не девочки!» – писала мама. Мы никогда не узнали, что отвечал ей отец, но думаю, что успокаивал, как делал всегда, глядя на жизнь с позиции пятидесяти пяти прожитых лет. Он верил, что все обойдется, что тревожиться не надо. А пока мама получала наши недетские письма, не знала, что отвечать.

Когда наставал вечер, и египтянки шли в свою комнату, и м-ль Маргерит со Шпицу кончала свой вечерний обход (на ее попечении были младшие), как только шаги ее затихали на лестнице, по которой она спускалась, – мы тихо вставали с постелей, становились на колени на коврики и начинали молиться. Усталые, мы засыпали, счастливые исполненным долгом, а наутро нас встречал день: с шумом, с солнцем, с воспоминаниями о другой, вольной жизни, о веселье революционных песен, о скалах, о лжи старшим, о свободе, о Пачёвской долине, где проскакал Лесной царь (а Лесной царь – это что? божество природы, язычество, грех?).

Добрая м-ль Маргерит, не подозревая о нашей ночной молитве, ни о бурях в нас, раздавала нам учебники и тетради, и я садилась учить древнюю историю, учить по старинке, наизусть, о каком-нибудь короле Мидас с ослиными ушами, арифметику, географию и неправильные глаголы.

Для занятий музыкой понадобилось – ввиду нашей близорукости – показать Марусю и меня окулисту. Нас повезли к знаменитому тогда Дю-Фур. Он надел на нас круглые, совиные очки. Впрочем, я стала носить их поздней, с десяти лет. Маруся же их надела.

Музыку преподавал у Лаказ большой знаток, очень старый и очень строгий мосье Бишоф, дававший уроки в некоей коронованной семье (какой страны? О нем ходил такой рассказ). Сгорбленный, седобородый, блестящий пианист, требовавший от нас, учениц, подлинного увлечения и прилежания; он до нас – за годы – поставил всего одно «пять» некой легендарной усидчивости девушке, проводившей за роялем все свое свободное от уроков время. Но и «четыре» его было чрезвычайной редкостью, и с такими счастливыми днями был связан чудесный обычай: не только виновница его, но и все пансионерки отпускались – через улицу – в кондитерскую Юрлимана накупать себе сладостей.

Был чудесный обычай в пансионе Лаказ: в четыре часа дня, в воскресенье, на стеклянную террасу вносила девушка (горничная) огромное овальное блюдо с горой пирожных. Она высоко поднимала его над головой, так как к нему тянулась
целая заросль рук (иные из них — как стыдно, как совестно — отталкивали другие)... Руки отталкивали и вздрагивали, стыдясь, но миг был так жарок — уже выхватил кто-то самое верхнее, с розовым кремом и вишнями, и ореховое бисквитное, и то, «лодочкой», о котором так защемило сердце, с белым кремом и виноградинками...

Меньше чем в минуту все было расхватано, в минутном хоре непереводимых ни на какой язык восклицаний — и каждая, стоя или сев, кто — сразу, кто — медленно, жмурясь, поглощала свои три, ей полагавшиеся в ласковом, хоть и строгом, быту пансиона Лаказ. Эти пирожные были еще вкусней, чем то, что с мамой у Филиппова и у Бартельса. Они — таяли. Сколько вкусов!

Я помню две католические церкви: ту, над которой смеялись наши друзьяреволюционеры, с которыми мы недавно расстались, и в которую мы ходили, потому что водили всех, и даже то, что мы были «ортодокс» (православные), не избавляло нас от хождения туда.

И я вижу ту церковь, куда мы шли с замиранием всего существа, в которой звучал хорал словно ангельских голосов сверху, где мосье л’аббэ был для нас представителем Христа (как для него был — Римский Папа), где я, вслед за Марусей, стоявшей лучше, поглощеннее всех пансионерок, старалась понять смысл слов, напечатанных в молитвеннике, где изображалась вся месса и где напряженное, медленное перелистывание страниц имело одну цель: не пропустить объяснение того, что делается перед алтарем. О, это были только врата!

За ними распахивался весь наш будущий земной путь, а за ним — неземной, вся вечность, вся, в которой доблестные и стойкие будут в раю с Мадонной и Иисусом Христом, а изменившие таинству Крещения пойдут в ад — навеки.

Мы знали еще о Чистилище, в котором в мучениях перегорят наши грехи, если они не смертные, и мы, очищенные, войдем в рай. О нем мы в Москве, в нашей вере, не слыхали. И никто там не говорил нам, что каждый день — каждый час — Бог ждет от нас доброго дела и горюет о злом поступке, и что Святая Дева, окруженная ангелами, плачет о наших грехах, и что весь Небесный мир, затаив дыхание, ждет, как ты поступишь завтра, сегодня, сейчас: шаг ли к раю ступишь — или шаг к аду. Чье знамя возьмешь в свои руки — Божье или дьявольское?

Будешь ли верен Богу, тебя создавшему и тебе давшему жизнь как тернистый путь испытаний, чтобы узнать, с Ним ли ты, или, соблазнясь греховностью, — против Него?

Это, ворвавшееся в сердце призывно, как звук рога, осветившее душу, как нездешний золотой луч, неведомо как и когда, сожгло в нас все то, что мешало нам верить в Бога, ждать Его приход в было изменившую Ему душу, радоваться, бороться с собой, клясться в верности Иисусу Христу.

Анастасия Цветаева
(Воспоминания, изд. 2008 года)