Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ВТОРОЙ — ЧАСТЬ ПЕРВАЯ — МОСКВА. ПЕТРОГРАД
ГЛАВА 1
АЛЕКСАНДРОВ. РАЗВОД С БОРИСОМ
начало::окончание::содержание

Как непохоже на Тарусу! В Тарусе мил каждый дом, каждое крыльцо — и сколько садов! Тут — садики. Ничто не бушует. После окских дубрав и берез по склонам холмов — чужие, как во сне, улицы степенных неведомых жителей. После диких ветров, родных, Коктебеля, сумеречных небес с первой звездой над горами — навозная застойная жижа базарной площади, ряды лабазов и редкие — за угол завернул, пустота — прохожие. Вымер город. Одни солдатские песни трепещут и вьются со свистом, и уходят на фронт поезда.

И снова я всхожу одиноко по лестницам на четвертый этаж, вспоминая петербургские дома — Ковалева, Розанова, Камковой; и почему с утра до ночи со мной нет Маврикия; ничего нельзя понять в моей жизни, в которой от меня оторван Миронов, брошен в ежечасную смертную опасность, и Марина оторвана, к ней надо ехать по железной дороге на каких-нибудь час-два...

У Маврикия есть хороший знакомый вольноопределяющийся, художник Малиновский, Александр Николаевич (см. Примечание №4). Он сказал мне, что если я буду издавать вторую задуманную книгу, то к ней он сделает обложку. Выложив на бумагу мои мысли, собрав их из страниц дневника, я мечтаю собрать из его тетрадей все брошенные туда чувства, отпылавшие мучения дня. У меня еще нет имени для этой будущей книги, но книга уже реет вокруг меня, она становится костылем, на который опираются мои в одиночестве и в тоске военного быта — дни (см. Примечание №5).

В этой книге, как и в дневнике, я не буду таить ничего. Я никогда не хотела показать себя лучше, — лукавить; замысел дневника моего — писать одну за другой все мои правды, смену силы и слабостей, все достоинства и недостоинства, всю дисгармонию ума, сердца, все, как оно есть. Этому замыслу, ему одному, я служу. Мне нет причин уклоняться от истины, ходить на ходулях: я ни перед кем не играю, я свободна, я не боюсь осуждения, я подставляю ему, как ветру, лицо.

Я страстно хочу записать все, целую жизнь человека, сохранить все волны, бросавшие его челн, ничего не упустить в вечность. Страстное коллекционерство — глотание всего, что течет из вокруг — в душу, отзыванье Эоловой арфой на движение каждой воздушной струи, служение постоянной смене счастья и горя, смене сердец человеческих, их сравнению и упоению общения с ними, раз во всей вечности встреченной, — так, именно так это во мне звучало, во весь рост исконной патетики жизни неповторимой, единственной. Перед этим мещанское осуждение окружающих с их убогой «моралью» мне казалось просто нулем. И перед этим нулем — лукавить, чтото таить, накладывать на себя — грим?

Ощущать грехом мой страх за Миронова и желание встречи? Кривить душой перед чудом моей жизни, Маврикием, полюбившим меня именно за мою безудержность и прямоту, за мое раскрыванье себя до последних глубин?

В моем ощущении жизни было, может быть, — да, что-то сомнамбулическое, в этом прислушивании к зовам чувств и людей? Но здесь я была не одна: Марина, Мария Башкирцева и м-м де Ноай, Марселина Деборд-Вальмор (см. Примечание №6), Беттина Брентано.

Наши вечера после возвращения «ЭМА» (см. Примечание №7) со службы — праздник. Тот самый, задлившийся, который начался с его первого прихода ко мне на Верхнепрудовую. Сколько нежности! Как стосковались за день! Сколько юмора в пересказах этого дня! Их хватало глубоко в ночь. Воссоздание прожитого — каждой мысли и каждого чувства, всех встреч и бесед с людьми, каждого воспоминания, каждой мечты каждого из нас — стало ежедневным занятием — костяком ежедневного возвращения друг к другу. Сколько шуток, тончайших! И в вечной неутоленности, потому что «аурами» друг друга (смешное слово мне, в моем горьком гордом материализме тех лет!) время сгорало, как мотылек на свече. Это счастье?

Мне минуло двадцать лет. И в один осенний день я узнала от доктора в Москве, что я беременна. Мы обрадовались оба как чуду: наш ребенок! Это было невероятно...

Лицо Маврикия, казавшееся рядом с моим — лицом отца, сияло не меньше, чем мое, юное. Это будет девочка. Ирина, конечно. Моя любимая, из «Дыма» тургеневского. Я вошла с этим счастьем к Марине. Она восхитилась. Поздравила. Одобрила имя. «Это вздор, что люди боятся иметь детей изза войны. Его ребенок будет легче Борисова. Только как теперь быть с Борисом? Разводиться? Чудно! Напиши сейчас же Борису! Хочешь, я с ним поговорю?» — «Ну, зачем. Я — сама. Он поймет. Ему понравился Мор. Но ведь дело в том, что, если он возьмет вину на себя — ему семь лет запретят жениться! И Мария Ивановна...»

— Но ведь нельзя же, чтобы ребенок Маврикия был Трухачев? Развод нужен! — сказала Марина.
—Да. Но и мне не придется выйти за Мора, потому что он же еврей: он не может креститься, у него ветхозаветная мать...

Примечание №4:

…вольноопределяющийся, художник Малиновский, Александр Николаевич (ум. в 1920 г.). — Вольноопределяющийся в царской армии — это добровольно поступивший на военную службу после получения высшего или среднего образования и несший ее на льготных условиях.

Примечание №5:

У меня еще нет имени для этой будущей книги... — Имеется в виду вторая книга АЦ «Дым, дым и дым».

Примечание №6:

Марселина Деборд-Вальмор (1786—1859) — французская поэтесса.

Примечание №7:

Как некогда «Б.С.Т.» — инициалы, став драгоценным звуковым сочетанием, взошли над моей жизнью подобно звезде, так теперь инициалы М.А., слово «ЭМА» стало драгоценностью дневника — и жизни.

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Я счастлива, что я с Мореком, но его целый день нет, дневник и материнские заботы об Андрюше не заполняют время, и я выхожу бродить одна по чужому тоскливому городку, где мне все чуждо Солдатские песни режут воздух, им вторят железнодорожные гудки... Как помнится мне родной Коктебель, где все смывается морем, родная Таруса с голубым зеркалом Оки, любимыми утраченными холмами…"

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"