Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 46
МАРИНА, СЕРЕЖА И АЛЯ. ДНЕВНИКИ МАРИНЫ
начало::окончание::содержание

Сережа рассказывал что-то смешное, всегда неожиданное, с заключенной в рассказе доброй каверзой, я смеялась, как только с Мариной умела (позже — с Марией Ивановной Кузнецовой-Гриневой и с Майей Кювилье-Кудашевой); Марина сравнивала Андрюшины проделки с Алиными, вслушивалась в его длинные — с моего или няниного «плеча» — тирады рвущихся из него потоком непонятных слов, сличала их с Алиным говором — старательно, отдельными словами, обтачиваемыми ею, как на токарном станке.

Говорила последние стихи, и мы их повторяли вдвоем раза три, пока я их могла сказать с ней все. Темнело. Они торопились; я шла проводить до поворота в их улицу. Уговаривались о свидании с Петром Николаевичем, спрашивали друг друга, не говорил ли Макс, когда приедет в Феодосию — и я шла домой. Иногда я доходила до угла Итальянской, стояла, смотрела и вспоминала мой тот приезд в Феодосию, в 1911 году, когда все было впереди с Борисом... Теперь все позади.

С моря дул ветер. Его шум и шум моря полнили душу каждый раз вновь заново, трепетом и в тот час, когда, казалось, усталость дня опускала крылья, прося забвенья, покоя, — в сердце всплескивалась забытая завороженная мощь — и не назад рвалась она, к оставленному, к утраченному, — а вперед — к незнакомому, которое: …выстрелами на охоте, / И бубенцами троек (Примечание №4) Зовете вы, зовете / Не выданный мной...

В тот час я снова стояла на пустеющей феодосийской улице, высоко подняв голову, гордо глотая горечь бывшего и сопротивляясь слабости, готовая лбом встретить будущее. В эти минуты меня не узнал бы Миронов, поднимаемую крыльями туманной мечты о Сорбонне — изучением всех философов-отрицателей, всех с начала истории, с дней, когда жил Феогнид нилендеровский… Не чувство влекло меня в эти часы — мысль, величье. И я была счастлива, что — свободна!

В то время Марина вела записи об Але. Почти чудом через все события эпохи эти листки сохранились. В них Марина писала: «Але 5-го исполнилось 1 год 2 месяца… Она прекрасно узнает голос и очаровательно произносит «мама» – то ласково, то требовательно до оглушительности. При слове «нельзя» свирепеет мгновенно… Меня она любит больше всех. Стоит мне только показаться, как она протягивает мне из кроватки обе лапы с криком: «На!»…

О ее глазах: «…когда мы жили в Ялте, наша соседка по камнате, шансонетная певица, все вздыхала, глядя на Алю: Сколько народу погибнет из-за этих глаз…». 18 ноября 1913 года Марина записывала: «Вчера я кончала ей стихи. Завтра ей год и два с половиной месяца. Несколько дней тому назад она определенно начала драться. Да, теперь она на вопрос «как тебя зовут» отвечает: «Аля».

Аля, маленькая тень / На огромном горизонте,
Тщетно говорю: не троньте, /Будет день…

В декабре 1913 года: «Сегодня я кончила стихи «Век юный»… Когда промчится этот юный Прелестный век…(Примечание №5) 30-го мы выступаем с Асей на балу в пользу погибающих на водах. Да, Але это будет интересно… (Примечание №6) Когда на втором нашем выступлении я сказала перед стихами Але: «Посвящается моей дочери», вся зала охнула и кто-то восторженно крикнул: «Браво!» Мне на вид не больше семнадцати лет».

Прошло еще полсрока, назначенного мной для письма Коле. Я не чувствовала себя готовой к нему. Сказать ему «нет» — было страшно. Это была бы ложь. Но не менее трудным было позвать его в это мое отдыхающее освобождение, в это вновь вернувшееся ощущенье девичества, принадлежания не одному, а — миру... Как в детстве почти! Что, если он позовет! Куда-то в его жизнь, в которую я так смело вступала в тот вечер с качелями и звездой, который он превратил в стоянье над его полумертвым телом...

Если б не прислала судьба Володю — шприц, камфару... Какие-то мои силы в тот час были — отняты. Я бы не смогла теперь поехать на его зов. Не было веры в него, той? Он не выполнил обещанья не встречаться три месяца с Борисом... С ним, в его Сибирь, в снова — чужую семью, меня не знающую, не любящую? Вряд ли я так тогда думала — додумывала. Так — смутно чувствовалось... И ясней мне не рассказать о себе к часу начала дружбы с Максом. В этой не личной и все-таки теплой встрече была — правда.

Примечание №4:

"…выстрелами на охоте…" — из стихотворения МЦ "Цветок к груди приколот". Здесь приводится вариант строфы, ср. с МЦС: "Выстрелом на охоте / И бубенцами троек — / Зовете вы, зовете, / Нелюбленные мной!"

Примечание №5:

"Когда промчится этот юный..." — из стихотворения "Быть нежной, бешеной и шумной…". АЦ дает название стихотворения, которое отсутствует в МЦС.

Примечание №6:

…30-го мы выступаем с Асей на балу в пользу погибающих на водах. — 30 декабря сестры Цветаевы выступили на балу, а 31-го поехали в Коктебель к М. Волошину встречать Новый год.

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Но освобождение от личных шквалов судьбы, чувство радости от свободы и огромная усталость от пережитого в то время — отрывали меня и от Миронова.

Я с тоской ждала письма Бориса, которым решится моя участь: сможет ли он жить без меня? Если нет..."

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"