Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 46
МАРИНА, СЕРЕЖА И АЛЯ. ДНЕВНИКИ МАРИНЫ
начало::окончание::содержание

Читающие теперь стихи зрелой Марины Цветаевой уносят с ее страниц трагический образ поэта и женщины, не нашедшей себе в жизни счастья. И никто, кроме меня, ее полублизнеца, не помнит тех лет ее жизни, которые это оспоривают. Но я их помню, и я говорю: Марина была счастлива с ее удивительным мужем, с ее изумительной маленькой дочкой – в те предвоенные годы. Марина была счастлива.

Марина жила в минутах десяти от меня, вверх по отлогой горе, на даче Редлих (Примечание №1). Садик вокруг низкого длинного домика был густой, уютный, веселый, с холма был вид на море, далеко книзу, как когда-то в Ялте с Дарсановской горки, с дачи Елпатьевского. Это отдаленное сходство придавало моим приходам к Марине невысказываемую печаль.

Комнатки, где жили Марина с Сережей, Алей и няней, были низкие, старенькие: старинная простенькая мебель уютно радовала глаз пуфами, диванчиком, ламповым абажуром, картиной в поблекшей раме. Створки окон, распахнутые в низкие кусты, впускали запах дрока (Примечание №2), – он звал в Коктебель. Под окнами носились маленькие лохматые собаки. Марина выбегала к ним, бросалась перед ними на четвереньки, брала их на руки, несла Але, давала ей гладить их, учила повторять их имена, добавляя к ним «милый, милый».

И весь этот веселый надгородний мир, освещенный Мариниными светлыми, подрезанными выше плеч, на концах вьющимися волосами, вместе с теплым осенним днем и сознанием неповторимой молодости, жарко вливался в сияющие глаза Сережи, стоявшего на пороге с Алей на руках, отражая свои огромные темные, аквамариновые в небесных Алиных.

Чуждавшаяся этих сцен пестрая кошечка, пренебрежительно фыркая, прыгала на подоконник, с него — в сад, на низкую каменную стенку, и, подобрав серые лапки, щурила на Марину с собаками желтые египетские глаза, ожидая, когда умчатся собаки, когда Марина опомнится и заметит ее, ждущую терпеливо, достойную по-настоящему ласки. Был еще дымчатый кот Кусака (Примечание №3).

Весь этот веселый надгородный мир, освещенный Мариниными светлыми подрезанными выше плечей, на концах вьющимися волосами, вместе с теплым осенним днем и сознанием неповторимой молодости жарко вливался в сияющие глаза Сережи, ставшего на пороге с Алей на руках, отражая свои огромные темные, аквамариновые — в голубых небесных Алиных. И уже звала старушка няню взять и нести сваренный ею обед, Сережа звал меня к столу — «все равно не отпустим!».

Входов в мою квартиру было два: с Бульварной улицы было парадное, невысокая лесенка вела прямо в первую мою большую комнату в два высоких белых окна. Она была проходная в меньшую, Андрюшину; та, в свою очередь, выходила в заднюю — столовую. Из нее была дверь в кухню к черному ходу, крутой наружной лестницей сходившему во двор, в другую улочку — дом был угловой, квартира снята без мебели, и мне пришлось купить самое необходимое: два-три стула, табуретки, кровати.

На «толчке» (любимом месте прогулок Петра Николаевича Лампси, встретившего нас с Мариной как самый преданный друг) я купила сломанный старинный стул и верх книжного шкафа, тоже старинного. Их я поставила в своей комнате как друзей, чтобы на них любоваться, вспоминать свою юность в Трехпрудном.

Чемоданы и корзины (столбиком друг на друга), покрытые куском цветного шелка, изображая комод, закончили убранство пустой высокой белой комнаты. Жалея, что нет со мной старой няни, я, как и Марина, нашла местную, помоложе. Но, уходя надолго к Марине, боялась оставлять ее одну с ребенком — вдруг ей понадобится отойти, или что-нибудь с Андрюшей, или я буду нужна срочно? — и я взяла вторую прислугу, которая ходила за покупками, готовила и стирала (Марине готовили хозяева).

Иногда Марина с Сережей приходили ко мне, приносили, как и я им, наши любимые лакомства — синий изюм и тугую, негнущуюся, давно висевшую в лавках фруктовую колбасу с орехами. Моя пустынная столовая оживлялась. Я несла с огня — мы готовили в высокой кирпичной побеленной печке — на угле кофе в изогнутом медном (по-татарски, потурецки? на длинной металлической ручке) кофейнике, старом, тоже принесенном с толчка.

Примечание №1: …квартира на Бульварной улице... — Ныне в Феодосии там находится Музей-квартира сестер Цветаевых (теперь ул. В.Коробкова, д. 13).

…вверх по отлогой горе, на даче Редлих. Их родных фамилия была Рогозинские… — Имеется в виду дом Редлихов на Карантинной горке в Феодосии. В ноябре 1913 г. М. Волошин писал Ю. Л. Оболенской: "В Феодосии поселились Марина и Сережа. Устроились они на горе у тетки Рогозинского (Редлихов). Те их уплемянили" (МЦ. Неизданное. Записные книжки. Т. 1. С. 462). Рогозинские — Рогозинский Владимир Александрович (1882—1951), архитектор, инженер, его жена Рогозинская Ольга Артуровна (урожд. Лаосеон, 1888—1971); тетка Рогозинского — Редлих Алиса Федоровна (1868—1944), пианистка.

Лиза Редлих — Елизавета Павловна Кривошапкина (урожд. Редлих; 1897—1988), художник-график, автор воспоминаний "В Феодосии" (Дружба. 1983. № 5).

Примечание №2: Дрок — род растений из семейства бобовых.

Примечание №3: …дымчатый кот Кусака. — Кот МЦ, которого она вывезла из Крыма. Ему посвящено стихотворение МЦ "Собаки спущены с цепи". У МЦ есть о нем такая запись: "С Алей вместе подрастал котенок — серый, дымчатый — Кусака… И вырос он почти человеком Это была моя великая кошачая любовь. Его шкурка до сих пор висит у меня на стенке — ковриком» (МЦ. Неизданное. Записные книжки. Т. 1. С. 462).

Примечания из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"