Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 45
ПОСЛЕ ПАПЫ. СНОВА В ФЕОДОСИЮ
начало::продолжение::окончание::содержание

И еще думаю: если бы я тогда уехала с папой в Италию, где был Луиджи Леви, — кто знает, не встретились бы мы вновь с ним, после двух лет разлуки? Но тогда я не вспомнила о нем. Помнил ли он меня? Никогда ему не написала... Почему? Берегла его? От чего?

Маринин дом, Сережин кабинет — маленький, он — сын папиного в Трехпрудном. Но и здесь все уже распадается и меняется. Как начнет, наверное, в Трехпрудном, где Андрей что-то переустраивает по-своему (как в пятом акте пьесы: по-новому, отметая старые традиции, вкусы) — Лёра говорила. Она очень сдержанна, Лёра, у нее не поймешь — «за» она или «против», в ее деликатности, уклончивой и скрытой.

Но думаю, что и у нее скребет сердце где-то в глубине — не только у Марины и меня — от этих новых, в старом доме, затей... Но она любит младшего брата нежной, хоть и неявной любовью, жалея, что рос сиротой, и он так похож на ее и его мать (он-то не помнит матери, а Лёра хорошо ее помнит — ей ведь было семь лет...).

И если Андрею станет немного веселей в переустроенном доме, с другой, по его вкусу, стильной старинной мебелью — что ж, отчего же нет?.. Так чувствует, верно, Лёра. А мы — Марина и я — как цепные дворовые псы Трехпрудного, сторожевые — только молча рычим, сжав зубы: наш дом, дом детства — мама, Эллис, Нилендер. Наша юность... Прочь из Москвы… В Феодосию, к Пра и Максу!

И в Маринином доме тоже все рушится: они уезжают, сдав дом на год каким-то людям по фамилии Чичеревы, у них частная психиатрическая лечебница. И от мысли, что в этих комнатах «поселятся сумасшедшие», как говорит Марина, — в ее юморе — оттенок Борисова, мрачного — ей уже этот дом стал, как мне кажется, тошным, — и хорошо бы его вообще продать... Но Чичеревы не хотят покупать, а других — искать нет времени, Сереже надо скорей устроиться на зиму и учиться, они выезжают на днях.

— Ася, — ты, значит, решила? И Борис согласен? Чудесно! Я начну искать тебе квартиру, чтобы от нас недалеко, Борису
в общении с Сережей будет легче, ручней — вот увидишь — они же очень любят друг друга.
— Да... Может быть... — Вздох. Пауза.

Марина:

— А Миронов не пишет?
— Мы уговорились, чтобы не писать. Три месяца. Я же хотела врозь от них — и чтобы они — врозь. Одной! И в ноябре — написать им обоим. А Драконна — я же тебе говорила? — позвала Бориса, меня — или он к ней пришел, чтобы… — кто их поймет! Ты Бориса знаешь — гордец: я уехала, это ему трудно.
— Милая Драконна! — говорит Марина. — Она думала, так лучше... Ведь никто же не может понять, что мы… — Вздох.
— Если б он ушел, Марина, тогда бы это могло быть прочней.

Его гордость бы не страдала! Понимаешь? Я совсем не чувствую, что он меня любит. Его та любовь ко мне — кончилась. Когда Боря Бобылев полюбил меня (новогодняя ночь, гаданье в буране — «Два Бориса» — «Анастасия...») — любовь вспыхнула — поневоле. И когда Коля — когда Миронов ко мне подошел вплотную — тогда Борис снова меня увидал, вспомнил: «Моя Ася»... а теперь, когда я вернулась — я ему опять не нужна.

— Ася! Ты будешь с Колей Мироновым, вот увидишь! Он тебя любит навек, как Сережа — меня... И ты будешь с ним счастлива! Не уходи! Скоро придет Сережа! Пойдем к Але!

"...Проводив Марину, я опаздываю в Трехпрудный. Андрей уже, знаю, злится. Спешу. В воротах — мою руку хватает цыганка. Я выхватываю:

— Мне некогда, не могу! Да и гадать мне — поздно!

— Ай-ай-ай!.. — Голубые белки глаз, черный огонь очей, полумесяцы серег, серебряных, и над сборами пестрой юбки до босых пяток — пушкинская? лермонтовская? шаль с плеч.

Мой миг любованья принят за согласие. Взгляд на мою ладонь, горячий шепот: — Слушай меня, правду скажу!

Два человека схоронила — ох, один молодой — уже время прошло. Вот, вот близко, горе твое — старый в землю пошел.

Слушай, правду скажу! (Стою, замерев.) Два их любят тебя — блондин один, другой — черный! Думаешь, вдвоем едешь? Вещи укладываешь?

Поедешь — одна! — Я уже тяну руку, но она, как и я, спешит: — Не будешь ты ни с блондином, ни с тем. С другим будешь…

Уж не слушаю, сыплю в темную руку мелкое серебро, бегу по мосткам. Сердце бьется...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"