Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 41
ИЗ МАРИНИНОГО ДНЕВНИКА ЛЕТА 1913 ГОДА. ЖИЗНЬ В ЯРЦЕВКЕ
начало::продолжение::окончание::содержание

Иногда я шла одна в молодой лесок — забыть степь, вспомнить Тарусу. И ждала вестей от Марины. Где Миронов? Что с ним? Тишина...

Оно пришло, письмо со штемпелем «Феодосия», мелкой вязью разлив адресных строк. (До замужества так писали — как смешно теперь — Ее превосходительству Марине Ивановне Цветаевой, Ее превосходительству Анастасии Ивановне... — теперь мы писали друг другу Е.В.Б. (Ее высокоблагородию, как тогда называлось) и на фамилии наших мужей.

Легко шелестят в радостных пальцах мелконаписанные листки прохладной пергаментной бумаги с золотинкой у края и с Мариной любимой фиалкой у левого уголка — о — о! Как чудно! Падают из них льдинки фотографий — Сережа, Макс, Лиля, Пра, Марина, Майя Кювилье, Вера Эфрон, Пудель (Сокол, Володя), см. Примечание №2, Ева и Миша Фельдштейны (см. Примечание №3), Максин дом, лесенка, порыв ветра в молодых тополях, пирамидальных — мой живой, родной, дышать — не надышишься — Коктебель! Одним летом такой любимый, что стал в ряд с от рожденья нашей Тарусой!

Будто меня тут навек запрятали, в безотрадность воронежской степи, как Ирину Евгеньевну четверть века назад… Стою, глаза в фотографии Коктебеля, и их не вижу от слез...

Марина! Макс! Сереженька... я — несчастна, — даром что терплю и молчу... — «Дорогая Ася...»

Маринин родной почерк, родные наши слова, родной тон... но я уже не могу больше, строки текут слезами, грудь разрывается — туда засунутой, преодоленной болью!

Борис! Отпустите меня на волю, я не нужна вам, вы только от гордости захотели меня вновь рядом, зачем страдает вдали без меня Миронов, зачем вы меня увели от Марины и по пути уже забыли меня... У ног тарусские иван-да-марья, лилово-желтые, трава, ветки леса... Восемнадцать лет! Тишина...

Перечла. Так мало о брате Бориса, Николае Сергеевиче. Как четко я поздней сравнивала его с Иваном Карамазовым! Сходство было, несомненно. Но подтвердить это рассказом мне не удается.

Каждый раз, как я встречаюсь с ним, я во власти очарования. Оно робко, не названо, хрупко — мне кажется? Может быть, ничего нет? Возможно, мне тоже кажется, что он понимает, что я его понимаю? (как отражение зеркала в зеркале...) Провести рукой по лбу и глазам — все смелось?..

Совсем другой он казался мне на нашей свадьбе, я даже немного его чуждалась. Теперь я чую, что он чувствует мои странные отношения с Борей. С ним таких бы не могло быть. Он строг, чинен, четок. (Жесток и он, быть может?..) Очень умен. Вдумчиво-печален. И идет от него холодок...

У него волевая челюсть, чуть-чуть квадратная, хоть и худ. Красоты в нем нет, ни подчеркнутой Борисовой грации. Но когда он в комнате — его присутствие несомненно, и в этом присутствии — прозрачность. Точно внесли стеклянный кувшин — тихий блеск. Я бы могла любить его? Страшно в нем что-то. В связи с той женщиной... Боже!

И таинственно живет вдали, в городе, старший брат, Сережа. С этим именем в семье связано равное у всех, таких разных, уважение. Какая-то нежность вокруг его имени. Его любит отец, и иначе, чем тех. К нему не проявляет иронии. Борис говорит о нем мечтательно, бережно. Он — авторитет для Маруси (остальные братья — нет). С ним считается Николай Сергеевич.

Что я знаю о нем? Жил в Париже. Знает французский. Пишет стихи. Феноменальные с детства способности. Хранил у себя бомбы и прокламации. Участвовал в вооруженном восстании 1905 года. К нему нагрянули с обыском — но он успел, оповещенный, передать спрятанное в другие руки. Смело спасся прыжком в соседний двор, когда полиция была уже в доме. А теперь — пьет запоем. Здоровье разрушено. Ставит на себе крест. Такие дети — у Сергея Николаевича!

Непонятно. Он настолько легкомысленнее их и понять их не в состоянии. Как же он их породил? Ему чуждо все то, в чем для них — трепет жизни. К философии, к искусству он глух. Ко всему, что чуждо, — ироничен. Не без злинки блеск его глаз под очками, когда речь о молодежи. Но свою молодость в рассказах лелеет — увлечения, дружбы, кутежи, веселье. Горделиво, порой с едкой желчью переносит он скрытое недружелюбие сыновей, младших. Одна мужская страсть их сближает, но и отделяет: страсть к спору.

Но при мне сыновья еще ни разу с ним в спор не вступали, они явно избегали отца, не желая, быть может, грубить, обличая его какую-либо несуразицу в споре. Он бешено спорит, зло сверкая глазами, и, встав, упирает яростно палец в стол. Тогда мне остро жаль этого человека.

(Теперь, когда их всех давно нет, я одна осталась из них, из того молодого поколения и — из младшего — Андрюша, и где-то ответственным работником, кажется, жив Миша — как странно описывать их и их отношения той одной точки во времени, июля 1913 года, зная, как они один за другим умерли и погибли и что каждый из них испытал...)

Примечание №2: …Пудель (Сокол, Володя)… — Владимир Александрович Соколов (1889—1962), артист Камерного театра, киноактер, с 1920 г. в эмиграции.

Примечание №3: …Ева и Миша Фельдштейны… — Ева Адольфовна Фельдштейн (урожд. Леви; 1886—1964), первая жена М. С. Фельдштейна, брак с которым продлился с 1909 по 1918 г. Фельдштейн Михаил Соломонович (1884—1939) — юрист, профессор-правовед, переводчик Макиавелли, во втором браке был женат на В. Я. Эфрон. С 1934 по 1938 г. работал в ГБЛ. Репрессирован. К нему обращены стихотворения МЦ «Мальчиком, бегущим резво…», «Я лежу сейчас ничком…».

Примечание из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...Ночь, едем. — Любовница брата Коли! — шепчет Маруся. — Господи! Никогда не подумала бы... Коля... Такой он, такой...

Прожив тут два десятилетия, реже навещая хутор в последние годы, они сердцем были не здесь. И кроме как за столом в обед и ужин, за раздачей обильных и вкусных кушаний, я их вообще редко видела: зайду на минуту в блестящую чистотой, дышащую цветами комнату Ирины Евгеньевны, улыбнемся друг другу, она что-то любовно поправит на мне или проведет рукой по моим волосам, спросит о самочувствии, о Борюшке, об Андрюше, Соне... и пойдет день своим чередом.

Андрюша был веселым и добрым центром внимания деда и бабушки. Мы любовались, смеялись его проделкам, заливчатому детскому хохоту, когда с ним играли, ему несли угощенье, цветы, которые он пробовал тащить в рот — за красоту — и нещадно рвал, разбрасывая их кругом фейерверками; исполняли желания его кормилицы — и никто не знал, что эта наладившаяся в Ярцевке новая жизнь внезапно и так странно прервется…".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"