Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 41
ИЗ МАРИНИНОГО ДНЕВНИКА ЛЕТА 1913 ГОДА. ЖИЗНЬ В ЯРЦЕВКЕ
начало::продолжение::окончание::содержание

В то лето – из Марининого дневника. АЛЯ (записи о моей первой дочери)

Ах, несмотря на гаданье друзей,
Будущее непроглядно!
В платьице твой вероломный Тезей,
Маленькая Ариадна. (см. Примечание №1)

М.Ц. Коктебель, 5 мая 1913 г., воскресенье (два года с нашей встречи с Сережей, Коктебель, 5 мая 1911 г.).

Ревность, с этого чуждого и прекрасного слова я начинаю эту тетрадь. Тебе один год, мне – двадцать один. Ты все время повторяешь: «Лиля, Лиля, Лиля» (Елизавета Яковлевна Эфрон, тетя Али), даже сейчас, когда пишу. Я этим оскорблена в своей гордости, я забываю, что ты еще не знаешь и еще долго не будешь знать, кто я. Я молчу, я даже не смотрю на тебя и чувствую, что в первый раз — ревную. Это – смесь гордости, оскорбленного самолюбия, горечи, мнимого безразличия и глубочайшего возмущения. Чтобы понять всю необычность для меня этого чувства, нужно было бы знать меня – лично – до 30 сентября 1913 г».

У Сергея Николаевича – гость, сосед-арендатор. Если бы не этот гротеск драгоценный (перл за перлом его речи – в тетрадь), я бы не высидела на «смотринах» невестки, лопнула бы по швам. Но этот ненужный Борису, как мне, мой экзамен на другой день оказывается выдержанным: с экс-лицейским щегольством, с насмешливым, но удовлетворенным видом свекор сообщает мне, что, по мнению приезжавшего, я «пришлась ко двору».

И в пустой, послечаевой час я опять слушаю Сергея Николаевича, рассказы про его молодость, еще до Ирины Евгеньевны, медленно поглощаю одного за другим персонажей его родных с материнской стороны, Губановских, выборы
женихов его сестрами, узнаю, как в приданое за сестрой он отдал доставшееся ему по наследству большое имение Богучарово (такое упомянуто, помнится(?), в «Войне и мире», см. Примечание №2), оставив себе маленький хутор Ярцевку.

И, часа два спустя, устав от имен, лиц в том же голосе, оживленном, от гипнотически на меня глядевших, разгоревшихся от рассказа глаз седоватого усатого человека в очках, когда-то красивого, не похожего ничем на своих сыновей, я вкушаю образ Николая Львовича Трухачева (см. Примечание №3), паршивой овцы в семье, дельцапроходимца, впрочем, не лишенного стати.

Я уже не сижу, я медленно — от буфета к двери — отступаю от незамечающего рассказчика, и так, в темпе минутной стрелки, мы доходим с ним до дверей в сени, когда уже пали сумерки. Кто-то входит, его зовут. Он уходит. Чье-то лицо мне просияло в сенях, — теперь светлые глаза, лукавство и прелесть девичьей улыбки — Маруся: «Ася, пойдемте гулять, хорошо?»

Мы выходим в открытую, как распахнувшееся окно, степь. Сумеречные краски — потухшим костром заката на мгновенье переносят меня в Киммерию. Я ничего не могу полюбить здесь... Так было уже раз в моей жизни: мы с Мариной не полюбили санкт-блазиеновскую гостиницу, но зато как лазили по пригоркам, по густому кустарнику… Где я нашла мужской перочинный нож со множеством лезвий, штопором и видом какого-то города — выпуклым тончайшим очертанием на желтой поверхности металлической спинки, — как тогда во всем было счастье! Теперь... Мне мило идти рядом — она выше меня и тоньше. Маруся — она ведь тоже несчастная.

Слушать ее гибкий, как стебель, голос, видеть — скоро угаснет вечер — мимику, родную сходством с Борисом, ее худого оживленного личика, слушать рассыпающийся, разбившийся стеклом смех, внезапный, как у брата. Она рада, что
вырвалась со мной из родного дома, изгнавшего ее много лет назад — за что? Да за то же самое «поведение», которым (братьев ее) полон дом, и его не замечают, оно узаконено, мать прощает сыновьям — мужчины, и ничего не прощает ей: за то, что она — девушка — туда же, за братьями! Не они ли, родители, ей передали те же свойства — ну и свойства родни, которые бушуют в ее братьях, — за то, что она, еще девочка, тогда не сумела победить эти свойства, ее выбросили к хозяйке, в нанятую ей комнату, сделали изгоем!..

Что ж, она прожила и там, «девушка-женщина» на полной (от дома) свободе, решая и не решив до сих пор этой своей свободы — поступком. С четырнадцати по двадцать один год — гражданское совершеннолетие! Не найдя себе никого по плечу, по вкусу, женщиной не став! Марусе, как мне, страшен был шаг сближения, отвращал. Не переступила и, смеялась своим русалочьим смехом, одна!

Примечание №1:

«Ах, несмотря на гаданье друзей....» — из стихотворения «Аля». Они были вычеркнуты МЦ и не вошли в позднюю, более известную редакцию, начинающуюся словами: «— Аля! — Маленькая тень…».

Примечание №2:

…имение Богучарово (такое упомянуто, помнится, в «Войне и мире»?)... — Родовое имение Хомяковых Богучарово находится в Тульской области. В романе Л. Н. Толстого это имение принадлежало Болконским.

Примечание №3:

Николай Львович Трухачев (1861—1939?, указ. М. Смирновым) — штабс-капитан.

Примечание из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...И снова Борис читает мне вслух Достоевского. Бессмертного Фому Опискина, и я лежу, как год назад слушая Гоголя перед рождением Андрюши, и хохочем — как дети.

Снова Миша несет букетик цветов Андрюше, сопровождаемый дедушкой, зашедшим посмотреть наше житье-бытье, всем ли довольна.

Снова бабушка несет в золоченом, старого серебра стаканчике парное молочко внуку. Снова длинные золотые часы до ужина…

И томленье — усталость… А за окном уж опять желтизна надстепного заката, и невидимо спускается мгла...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"