Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 28
ВЕНЕЦИЯ. НЕРВИ. ПАРИЖ
начало::02::03::04::05::окончание::содержание

Все отдам (только на путь оставлю!), ускорю отъезд, это ожерелье должно перейти к Марине! Не оторву – и она не оторвет! – глаз: сияет вязь лиловых аметистов, спускаясь удлиненно на грудь, длиннее к середине, и каждый подвесок окаймлен мелкими стразика-ми. (В этом ожерелье Марина на фотографии 24-25 лет на фоне инкрустации.) Сиянье перламутровых чешуек… волшебное ожерелье! С трепетом спрашиваю цену. Одолеваю. Выхожу, неся клад. Ступаю шагами счастья…

Я лежу в широкой постели рядом с Мариной, а по другой ее бок лежит Сережа, лежим, уставшие после дня в Париже, и говорим о Москве. Они обвенчались в Палашевской церкви – Рождества Христова, перед иконой «Взыскание погибших» (см. Примечание №1). После Парижа они поедут в Палермо. Они приедут в Москву к торжеству открытия Музея, а лето перед родами пробудут где-нибудь под Москвой. Марина ждет ребенка немножко позднее меня… Это будет дочь.

Борис и Сережа! В добрые дни Борис был ко мне внимателен. Но откровенности душевной, ровной меж нами, – не получалось. Причина лежала в нем: я всегда могла говорить обо всем, что поняла и почувствовала. Но его сдержанность, отвращавшаяся угрюмо, застенчиво и немного брезгливо от того общения, которое ему было чуждо природно, мне (ответноделикатно, зеркально) закрывала рот. А Сережа был открыт, горяч, добр, всегда внимателен и стремился к общению.

И он любил Марину (значит, в какой-то степени и меня). И он все понимал. И он знал, и ценил, и любил Бориса. В нем, как и в Марине, была та же восхищенность Борисом, как во мне. Меня огорчала отъединенность его, но накал его личности, его талантливость, обаяние всех увлекали. Потому мне было легко с ними. Им ничего не надо было объяснять. Только рассказывать. Они жадно ждали моих рассказов о моей новой жизни, о причинах разлуки с Борисом, поняли меня в каждом шаге и решении и одарили меня – завалили! — тем двойным – мужским, женским, человеческим сочувствием, которое мне было так бесконечно нужно тогда.

Как слушала Марина о Нерви! Ее, нашем… Нет! Это не было «слушать» – она со мной прошла близнеца шагом – по улочке Каполунге, где уже нет «Русского пансиона», как нет тех десяти- и восьмилетних Муси и Аси, бродила со мной по грифельным скалам Средиземного моря, где остыл след наших костров, по каменным ступеням лесенок, шедших к морю. На миг оторвавшись от Сережи, крепко сжав его руку. А завтра мы втроем едем вверх по одной из ног Эйфелевой башни — смотреть сверху Париж. Вагонетка — лифтик ползет вверх по железной ноге башни. Глазища Сережи лукаво светятся:

— Ася, а вы не боитесь, что мы сорвемся? Нога ведь вблизи только толстая, а издали вы же видели, какая она тонкая?
Не давая договорить, Марина: "Перестаньте, Сереженька! Асю сейчас затошнит! И меня тоже! Не верь ему, он всегда..."
 — А меня и без башен тошнит! Ах, как тут хорошо! Париж — точно из перламутра!
— Подожди, выше еще лучше будет! Ася, а помнишь на Воробьевых горах?
— Еще бы! Я так боялась, а ты меня презирала!
— Как, и вы ездили кататься туда? — восхищенно Сережа. — Это называлось то «французские», то «американские» горы! Вверх — вниз, дух захватывало!
— И вы там бывали? (Марина задумчиво и счастливо.) Ася, и мы могли там тогда встретиться...

А мы уже высоко над Парижем, и он ширится и тонет внизу, сверкая рыбьей чешуей серых крыш под солнцем. Его сады — кучки морских водорослей. Больше мы, Марина и я, по близорукости ничего не видим. Сережа дразнит нас, рассказывая небылицы, будто бы зримые им. С этажа на этаж пересаживаемся из вагонетки в вагонетку, все выше. Для чего пересадки эти — мы с Мариной не понимаем: Сережа «объясняет» все с тем же лукавым в глазах огоньком, мы сперва доверчиво («из любезности» — ибо к технике равнодушны) слушаем и в какой-то момент обе, в один голос:

— Заврались, Сереженька, да?

Лицо его более чем серьезно — строго. Брови нахмурены, рот сжат. Но нас уже не поймать на удочку, наш насмешливый
смех побеждает обиду Сережиной маски — и смех рушится в три ручья. В раскрытый бумажный мешок бананов, откуда длинные пальцы Сережи извлекают желтую, на концах подгнившую ветку, и мы отрываем себе усладу пустынь и сказок — изогнутые турецкой туфлей (саблей) мучнистые душистые плоды — бананы.

Примечание №1:

…икона «Взыскания погибших». — Чудотворная икона «Взыскание погибших» приплыла по Волге к Саратову в 1666 г. и была явлена местному воеводе Кадышеву. В настоящее время чудотворный образ «Взыскание погибших» находится в Самарском Покровском кафедральном соборе. Один из наиболее почитаемых списков с иконы можно видеть в московском храме Воскресения Словущего в Брюсовом переулке.

Примечание из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...А я скоро поеду в Москву, скажу папе и Андрею, что после Пасхи — моя свадьба, скажу папе, что это необходимо (что это нужно не мне — я не скажу, чтобы не встревожить папу); познакомлю их официально. Мать Бориса? Как хочет.

А дальше — где, как будет возможна моя жизнь с Борисом, какая жизнь? Будем ли жить вместе? Один вопросительный знак!

Ясно только одно — эта свадьба нужна для папы перед лицом Москвы — и для, если я смогу родить его (буду жива или нет — все равно) — сына.

«Вы родите большого парня!» — слово мне французского врача...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"