Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 28
ВЕНЕЦИЯ. НЕРВИ. ПАРИЖ
начало::02::03::04::05::окончание::содержание

Я спешу из Венеции. Завтра, когда я уеду — придет он. Езжу, хожу, смотрю и снимаю — Палаццо дожей с его кружевным отраженьем в канале, Мост Вздохов, сухопутные улички, магию перехода Венеции Голубой в Венецию Черную — и вечером, разрядив волшебный ящичек «Кодака», я, как и с Борей, одна — на коленях перед ядовитыми ванночками, вызываю, колдовством малинового фонаря, миниатюры дворцов, мостов и каналов, навеки залученных гондол, ступеней, волн.

Наутро печатаю в солнце и шлю — в Россию — город, где Луиджи завтра меня будет искать.

Я обхожу все, чтобы забыться. Венецианская фабрика стекла. Цветного, сияющего переливами золота зелени, синего в лиловизну, купающуюся в блеске радуг, восстающую из них великолепием мыльного пузыря! Посуда, стаканы, чашечки и флаконы всех величин и форм и белая вязь венецианских кружев по цветному стеклу. Но лучшее — не оторвешь глаз — венецианские бусы! С виду легкие, потому что красок зари, утренней и вечерней, от мельчайшей бусины, плавно, к самой большой — они горят тончайшими узорами позолоты, розовости и зеленого, как явленье самой Авроры.

Я стою и смотрю в темновато-затрапезной мастерской (явное Средневековье!). Мастер держит на спице горячую, еще мягкую бусину и тончайшими кисточками, мгновенно их окуная в жидкие краски, наносит на бусину, хватая то одну кисть, то другую, легкий пестрый узор. Затем кисточкой самой тонкой, окунутой в золотое озерце блюдца, он трогает там и сям — точка, извив — бусину — настоящим золотом. И ловким движеньем — кидает в горку песка — стынуть.

Так рождаются и растут венецианские ожерелья, невесомые, по прозрачности на вид и тяжелые на ощупь и вес. Я купила себе золотисто-зеленые и зелено-золотистые, еще сбрызнутые розовостью зари. И — в подарок Марине, Драконне, Лидии Дмитриевне — светло-лиловые, синие, алые...

И еще была одна вещественная прелесть в Венеции: кожаные венецианские изделия: портбювары, записные книжки, кошельки. Светло-коричневые и желтые, темно-коричневые, с темным цветным и золотым тисненьем — от них тоже веяло стариной, драгоценной и непонятной.

Отсюда тоже черпаю в свою страсть — привезти подарки. Это розы меж шипов путешествия (утомленности его, одиночества, неизменной тоски по родине...). Непонятен и подозрителен человек, из путешествия едущий назад с пустыми руками! С чемоданом белья и костюмов себе, в добротном и дорогом пальто...

Да, и вот случилось же (как могло? Я одумалась — и задумалась только сейчас...), что ту плоскую, особой формы мандолину — испанскую (?), которую я где-то купила и привезла, и повесила себе в московскую комнату, я не подарила брату Андрею, так похожему на испанца и игравшему на мандолине.

Краснею. Позор. И уж хочется мне оправдаться, прицепясь к факту, что далее я у себя этой мандолины не помню...

Может быть, я, уезжая из дому к жизни с Борисом, и подарила ту мандолину брату?

С самого въезда в Италию, куда мы не доехали с Борей, нет, и ранее, когда мы туда собирались, я несла в себе, словно второе дитя, мечту и замысел увидеть Нерви -морскую колыбель нашего детства с Мариной, место маминого воскресения к жизни после умиранья, московской болезни и пути, место, где мама встретилась с большой любовью своей жизни.

И вот, несмотря на тоску мою, я выполнила замысел, я приехал а!., по т о й же маленькой (кажется, еще меньше) железной дороге Генуя – Нерви (и дальше), над которой мы, дети, прыгали на мостике в саду «Русского пансиона».

…Я – в Нерви! Я готова протирать глаза: Генуя -памятник Гарибальди – Кампосанто позади, я – в Нерви!

"...Я — в Нерви! Это так невероятно, что я еле касаюсь земли, точно не иду — или не я иду. Я готова протирать глаза, вновь и вновь (Генуя — памятник Гарибальди, воспоминание о вновь увиденном — Марина, без тебя!) — Кампосанто (как поблекло оно теперь, в свете иной, взрослой оценки скульптуры...).

Порт, где мы со вздохом разочарования увидели море — позади. И я приехала по той же маленькой (кажется, еще меньше) железной дороге Генуя—Нерви (и дальше), над которой мы — Муся, я, Володя и Жорж Миллер и Вова Курдюмов — прыгали на маленьком мостике в саду «Русского пансиона» по пути к морю! И я увидела этот мост.

Вот я стою на грифельных скалах бывшего сада «Русского пансиона» и сада Шиккерта, над скалой «Лягушка», откуда мама, выздоровев, бросалась в море, увлекаясь плаванием, у нашей «пластины», где мы жгли с мальчиками костры под пиниями, меж лесенок, выбитых в скалах, сходящих к морю (правая — бёклиновская). Вот Володин грот, а дальше за поворотом — Жоржин... Стою — и меня качает дикая звериная тоска!

Я еще помню себя, сидящей за табльдотом пансиона Шиккерта среди незнакомых людей, но помнящих наши времена, не знающих о том, что мы сидим в нижнем этаже «Русского пансиона», не знающих и не думающих ни о чем. Я сижу, как мертвая, мне не восемнадцатый год, мне все двести...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"