Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 26
ОДНА В ВАРШАВЕ. БУКЕТ В ЦИРКЕ. РИМ. КАТАКОМБЫ. ФЛОРЕНЦИЯ. ВСТРЕЧА С ГАЛЕЙ ДЬЯКОНОВОЙ
начало::02::03::окончание::содержание

…Итак, Рим. Разочарование! Новый город, улицы, магазины, как все везде. И только, когда взяв гида, выхожу на Форум — остатки древней площади, развалины, колонны, синева небес — тогда я стараюсь вникнуть, почувствовать: «вот это — древний Рим»...

Римские катакомбы! Меня туда повез гид. Я ехала после Музея Ватикана, Колизея, Собора св. Петра через силу. Я стала очень уставать, но не пожалела потом, что поехала, презрев физическую слабость. Еще у входа в катакомбы на меня пахнуло знакомым по лозаннскому пансиону духом католичества. Монахи продавали святые картинки с бумажным кружевом рамок, какие мы в Лозанне с Мариной хранили: Христа и Мадонну в венце звезд; маленькие кожанные складные иконки св. Екатерины, св.Терезы и других святых; перламутровые, костяные и стеклянные четки… День сверкал.

Я помню тьму подземных ходов, поворачивающихся, узких местами расширявшихся. Мы двигаемся при свете факелов. Я старалась вообразить, что тут шли первые христиане, ждавшие смерти по воле императоров-язычников. Звук шагов то был тих под землей, то раздавался нежданно; пахло сыростью. И вот мы вошли в расширение, под землянные своды и остановились над гробом; под стеклом лежал скелет.

А вокруг черепа с дырами глазниц и оскаленными челюстями – россыпь кудрей, белокурых, схваченных наверху высоким резным гребнем (см. Приложение №1). Золотость волос так горела, что казалось, сбрызнута золотой пудрой. Стало тихо. Мы стояли смолкнув, и каждый, думаю, думал о себе – так… (Лермонтов, «Боярин Орша»): «Куда мне дальше? Может быть, во Флоренцию? Там я помню впервые увиденную галерею Уффици, водную тишину ее зал, малолюдность. Медленное от усталости передвижение по солнечным лучам, их перерезавшим.

В Риме я вступила во владение моей корзиной. На железнодорожном складе, где она дожидалась меня, я раскрыла ее, с трудом развязав узлы веревок, и хотела было заняться разумным распределением вещей, с тем чтобы взять нужное, а пока мне ненужное — переадресовать куда-то дальше. Но, подняв ее тяжелую скрипучую крышку и почуяв дикую глубину мозаично уложенных вещей, вещей и вещиц, книг, которых мне сейчас совсем не хотелось читать (так они казались наивны, просты, однобоки — о, кроме Достоевского! но на нем был запрет) — я вспомнила, что под маленькими картинами в рамках, диванными подушками, альбомами,  топорщится густой — в развернутую руку, слой (видовых и жанровых) открыток, — увлечение детства и отрочества.

Из них часть я хотела взять с собой в свое неизвестное будущее, но не в силах была отобрать их из тысяч, так и ухнула скопом на книги, занимавшие все дно. Ужаснувшись затем виду их множества и веса, я нашла им чудесное применение: зарыла в них запрещенный, без разрешения на него, старинный Борисов пистолет. Понимала, что ни охоты, ни времени не будет ни у кого пощупать весь этот пуд! открыток, — и пистолет так проедет все страны, на дне невероятной корзины, доедет так до Москвы.

Я постояла над развернутым корзиночным чревом, в котором все было точно так же туманно, как мое будущее, — и решила ничего в ней не трогать, а переадресовать ее дальше. Только куда? И, думаю, она направилась в — Париж... Мне было захотелось взять из нее намотанный на палку толстый рулон серебристой плотной старинной материи, но, не чувствуя никакого влечения к портнихам, примеркам и прочим женским занятиям, я оставила рулон — дремать среди фантастических соседств — до поры.

Приложение №1: А вокруг черепа с дырами глазниц… (Лермонтов, «Боярин Орша»!) — Имеется в виду следующий фрагмент из поэмы М. Ю. Лермонтова:

Громаду белую костей
И желтый череп без очей
С улыбкой вечной и немой,
Вот что узрел он пред собой…

Примечание из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"

"...В Колизее мы ходили долго. Поражала колоссальность размеров этих полукруглых рядов, сохранность невероятной постройки. Тишина. Где-то на том конце шла экскурсия. Я, купив «Кодак», делала снимки. В фотографической ванночке оживали этажи Колизея. Был лиловый от синевы день. О Ватикане я помню свое утомление от усердия гида и то, как у меня закружилась голова, я пошатнулась и толкнула большую вазу на постаменте. Она закачалась — я замерла от испуга, но она уже успокоилась. Лицо гида было тоже испуганно. Но все обошлось. Голос гида, итальянская речь пополам с французской...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"