Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 18
ВЕСТЬ И РЕШЕНИЕ. РАЗГОВОР С МАРУСЕЙ ТРУХАЧЕВОЙ
начало::окончание::содержание

А вечером, когда я была у себя одна в комнате, вдруг медленно, осторожной рукой открылась дверь (кому-то без звонка отворила горничная? Или с черного хода?), вошла тоненькая высокая женщина, мне не знакомая, в голубовато-
зеленоватом длинном, как на сцене русалки, платье, горделивая маленькая голова, подвитые, странно зачесанные назад светлые волосы — лента, полукружьем надо лбом.

Я шагнула навстречу. Что-то вспомнилось, туманно и фантастично, как это очертание, шедшее мне навстречу. Я различила глаза с поволокой, подкрашенные, подведенные бровки, театральный слой пудры, тонкий нос и, когда улыбнулись губы, открыв кусочек жемчужного ожерелья и все лицо, дотоле сценичное, таинственное, вспыхнуло тенью девичьего озорства — господи, какой удар в сердце! Радости — полуиспуга — восхищенья, бесконечного интереса к метамарфозе — Маруся Трухачева, сестра Бориса! Так вот какая она!.. Какой может быть...

Наши четыре руки встретились тесней, чем в ритме четырехручной игры, рояльной... — и с восторгом, утраченным между мной и Борисом, зажглась, темпа верховой скачки, дружба! Цветаевско-трухачевской крови... (той, что «под сердцем», как писали в старинных книгах, бьется, пока еще неслышно, во мне!). Но после первого вихря скачки Маруся, зорко взглянув на меня, спросила — произошла ли между Борисом и мной близость? Я ответила утвердительно, лицо Маруси стало — теплей? Холодней? Я бы не сумела сказать. Изменилось — и тоном, так напоминавшим ее брата, интонацией почти маниакальной убежденности (и так дрогнуло их семейное «р») — «Напрасно!»... Пауза. «Мой брат вас бросит...»

Если бы я знала тогда, что эти слова — не более чем роль, на которую ее фантастическая душа вдохновилась, что она почти не могла жить вне ролей, щедро ей жизнью кидаемых под ноги — что она сама не знает, где фантазия и где правда (точно так же, как брат!). Что Борис меня не бросит, а все будет позже совсем иначе, я бы, может быть... — но никто не знает будущего, и часто не знает того, кто его убеждает, ему пророчит, — по мне пробежал холодок.

Она говорила о их несчастной породе, о недружной семье, о не выносящих друг друга отце и матери, о пьющем запоем — талантливом! — брате Сергее. Пишет стихи, был революционером, жил во Франции. О другом — Николае,
строгом и беспощадно осмеивающем Сергея и Бориса, подчеркнуто-реалистическом, все холодно анализирующем. О жуире-отце, о матери-толстовке, о том, как она не смогла с ними жить, с четырнадцати лет ей сняли комнату. Она, Маруся, у них не бывает, ни у отца в имении, ни в московской квартире матери. Любила (казалось так). Нет, не любила и не любит! Как и я, страшится того предела — и никого нет, кто был бы не смешон, достоин любви. И забыв их семью, говорим запоем о нас. Как близко мне ее девическое одиночество!

У меня еще не было такой подруги! Столько сходств! Это — совершенное опьянение! Я непременно их познакомлю с Мариной!.. Когда уже ночью она уходит и я ее провожаю до все тех же ворот под облетевшим серебристым шатром, я взволнована почти так же, как когда тут прощалась с Толей, с Сережей, с Лёвой, почти — как с ее братом... В ней, как и в Галочке, — ум, насмешливость и хрупкость, блеск, нежность, как в Ане Калин... Я в трепете: что с ней будет?

"...Первой, кому я сказала, была, конечно, Марина. Она совсем за меня не испугалась.

Оживилась, очень обрадовалась, заинтересовалась. Одобрила мое решение. Сережа поздравил меня. Я так согрелась возле них, так вошла в роль матери, точно уж давно живу в ней.

Лёра покачала головой, вздохнув, но не стала мне отсоветовать, а задумалась, посмотрела на меня, улыбнувшись и,
похлопав меня по плечу:

"Ах, Настенька, Настенька..." — стала обсуждать со мной, как сделать все наименее болезненным для папы.

Маринин авантюрный дух шагал через это легко: "Устроим!" Она веселилась, почти мне завидовала: "Как назовешь, если сын? Если дочь?...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"