Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 18
ВЕСТЬ И РЕШЕНИЕ. РАЗГОВОР С МАРУСЕЙ ТРУХАЧЕВОЙ
начало::окончание::содержание

…Несколько дней я как в чаду от неуверенности, предположений, сомнений… Все решается на приеме у их знакомого, известного д-ра Ч-го. Я буду матерью. И чем больше волнуются вокруг меня, тем я спокойней. Так? Ну что, я очень рада. У меня будет сын? Ново и непонятно. Торжественно. И, может быть, это идет смерть!.. Нередко родами – умирают. Умерла мать брата Андрея. Умерла мамина мать. Молодые!

…Его сын! Полная этим тихим, радостным и трагическим чувством, заточась в нем, как в крепости, я с равнодушным удивлением смотрела в лица взволновавшихся друзей женщин – и слушала рассуждения и споры обо мне: невозможно допустить это – организм не готов, молод. Опасно для жизни. А душа полнилась печалью и ликованием Молода? Опасность?

И я делалась нетерпелива: ребенок! Значит, в этом и был может быть, смысл всего, тайный, и я не пойму его, пока не обрету этого ребенка, разве я могу оттолкнуть его, единственно реальное во всем этом? Который захотел быть! Я смотрю на моих милых женщин-друзей недоуменно и обиженно – они же не понимают самого главного во мне сейчас…

И даже когда они начинают мне говорить о Борисе, о том, что важно, как он отнесется к ребенку, – я упрямо говорю, что нет, что это вовсе не важно. Он может не попять, а я поняла – и дело решенное. Пусть сын, пусть смерть, вот и все… Они не сдаются. Это совсем невозможно! Застенчиво и твердо я говорю: «Нет!» Я уеду за границу, роды будут там. А папа? Что я предлагаю тут?

Во-вторых, папа. Его положение, близится открытие Музея, разве можно ему нанести такой удар? Он еще не оправился от истории со Шварцем, столько пережил за последние годы — пожар в Музее, смерть мамы, газетную травлю (сердце во мне падало жалостью к доброму старому героическому папе...), только что с постели после тяжелой болезни — разве можно обрушить ему на голову такую беду?

Он даже не знает Бориса, ни разу с ним не говорил после той весенней встречи. Борис — молод, в пятом классе вышел из гимназии после скандала с учителем. Перед учителем не извинился, больше в гимназию не вернулся — разве такой зять нужен Ивану Владимировичу? Наконец, как скрыть от него отношение матери Бориса ко мне, поверившей лжи, что мне тридцать пять лет? Ее вражда ко мне — разве папа заслужил это? И тотчас перекидывалась беседа на самого Бориса. Он-то что думает? Ведь он...

Судьба (Бог?) повернула все совершенно неожиданно — я вдруг оказалась матерью, я! Семнадцати лет! Значит, в этом и был, может быть, смысл всего, тайный, и я не пойму его, пока не обрету этого ребенка. Разве я могу оттолкнуть его, единственно реального во всем этом? Который захотел быть!

Я смотрю на моих милых женщин-друзей недоуменно и обиженно — они же не понимают самого главного во мне сейчас... И даже когда она начинает мне говорить о Борисе, о том, что важно, как он отнесется к ребенку — я упрямо говорю, что нет, что это вовсе не важно. Он может не понять — а я поняла, и дело решенное. Пусть сын, пусть смерть, вот и все...

Они не сдаются. Это совсем невозможно! Они уговаривают д-ра Ч-го, высокого красавца, очень красноречивого. Он уговаривает меня. Боли не будет. И никто не узнает. И жизнь войдет в норму. И я — застенчиво и твердо говорю: «Нет! Уеду за границу, рожу там». А папа? Что я предлагаю тут?

То, что мне, в слезах, вдруг мной восхитясь, предложила Драконна? Уехать за границу — лечиться (папа так боится
возможности мне заболеть, как мама). Ехать куда-нибудь в Дрезден или в Швейцарию, — он мне уже говорил об этом,
о моем будущем — учиться живописи или, может быть, чемунибудь прикладному — росписи по фарфору, какому-нибудь художественному ремеслу... Я могу родить — там, далеко, дать без меня пройти торжественному открытию Музея, а потом, позже, как-нибудь — мало ли... «если ребенок выживет» (говорит Драконна), «если я выживу» (думаю я!).

"...Нет, другого выхода нет — надо избавиться от беременности, — говорили мне. И возможно скорее. Аборт! И тогда я, трясясь от невозможности им объяснить, что для меня именно этот их единственный выход невозможен, упрямо (им это казалось нелепым, диким упрямством!) говорю: «Нет, не могу...» К чему это все, когда я не могу это сделать, не сделаю!

Я прекрасно все понимаю, это все совершенно верно, я не ждала того, что случилось, не этого хотела, когда шла на близость с Борисом, я видела, что измучила его своим страхом, наношу ему вред, поняла, что он должен страдать от такого моего ненормального страха того, на что идут все, когда любят, — и еще я хотела вернуть наши прежние отношения, которым так властно вдруг помешал пол; я не могла расстаться с Борисом, бросить его, одинокого и трагического.

Я думала, этот шаг упростит наше будущее, мы перестанем биться об пол, как пойманные огнем насекомые, я хотела свободы от пола — и я заставила себя переступить порог.

Но получилось совсем не то, чего я ждала, я ничего не победила, не стала другой, я осталась тою же, я, наоборот, рванулась назад, к отрочеству, и от всей непонятности всего со мной и с Борисом мне иногда хочется умереть...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"