Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 16
ПЕЧАЛИ. РАЗГОВОР С МАТЕРЬЮ БОРИСА. РАЗГОВОР С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::окончание::содержание

Зеркало в прихожей отразило мое лицо, мокрую прядь волос, серую, как пальто, шапочку... Глаза смотрели с грустью,
что-то у меня спрашивая. А может, это глядела через меня Аста Нильсен, прошедшая в тот вечер по экрану. Лена подала нам чай с печеньем, яблоками, орехами — наверх, в мою комнату. Орехи пахли Тарусой. Мы говорили о Марине и Сереже Эфроне, обо мне и Марине, обо мне и Борисе. Обо мне и о нем, Сереже... Вечер перегибался о ночь, как нагретая стеклянная трубка, а дождь за окном шел и шел, затем — стих... Ветви тополя слили с себя небесную воду о крышу парадного входа под моим окном, и над их кроной наступила чистая синева...

У ворот, до которых я, как всегда Марина и я, провожали уходивших подруг и друзей, довела Сережу, накинув на голову легкий лиловый шарф, я — или он? или вместе? Продолжением каких-то слов было движение друг к другу и — в большем мученье, чем радости, нежданный и все-таки в нашей воле, почти братский, почти сестринский поцелуй. Нежности — прощальной? Благодарящей? Разве совсем без надежд?

Сережа пришел еще (и еще?). Я помню вечер, когда мы (в пакте дружбы уже? Уверенности? Может быть, после признанья?) сидя на диване в моей комнате, рисовали, с краткими пояснениями, каждый на своем листке — то, как каждому из нас казалось, шел узор наших встреч — удаленья и приближенья. Как счастливо спорили, восхищались сходством малейших изгибов в чувстве, в оценке молчаний и слов...

Никто не помешал нам в тот вечер. Упрямый Сережин лоб был все так же упрям, брови так же строги, глаза — так же свинцово-сини, он немного походил на Рафаила Кречетова, с которым мы полтора года назад ехали в поезде за границу, но насколько дороже были мне эти глаза, эти высоко над лбом стоявшие каштановые кудри и прямой нос, как на египетских барельефах, и чистый, строгий его рот... Был ли этот вечер — последним? Сережа Эфрон уехал в Петербург на несколько дней. Почему Марина с ним не поехала? Но возвращение не замедлило, и мы собрались встречать.

Встреча совершилась по идее Марины: из сундуков маминого приданого были вынуты шубы конца прошлого века, поколение назад, и мы облеклись в них (зеркала по всему пути прохождения нашего: половинное над комодом в нашей бывшей детской, оба трюмо залы и большое полукруглое зеркало, в рост, в ореховой фасонной оправе, Лёриной мамы, в гостиной — отразило нас двух, сновиденья из прошлого — комически-смешные — в век иных мод. В этом и заключался Маринин план: так встретить Сережу! На перроне Николаевского вокзала, в двадцатом веке встретить его, так падкого на юмор, но по-юношески застенчивого — это было как нестись с Воробьевых гор нашего общего с ним детства.

Маринины зеленые глаза светились жаром лукавства и предвкушенья — как-то он поведет себя, как по глядит, что скажет, что сделает?! Интересно... Зеркала отражали — мы стояли у разных потому, что не помещались вдвоем — раструбы девятнадцатого века, немалой ширины кринолин! — в Маринином стояла статная молодая женщина в крошечной собольей светло-желтой шапочке, наверху раздвоенной мягким сгибом внутрь. В век больших шляп — и громадных муфт. Руки — две кисти едва помещались в невообразимо маленькой муфточке, собольей, на шелковом коричневом шнурке, а от талии, обтянутой, как манекен, шли вбок — и до полу (мамин рост!) тугие широты сборок коричневого верха шубы объемом с «синее море», нечто гоголевское. В век манто, узких внизу, с японскими рукавами! А лицо улыбалось!

А — в моем... В моем зеркале жалобно пресмыкалось невысокого роста девическое существо, утопая в темно-коричневом шелковом бархате, тоже в обтяжку до талии, у меня приходившейся так низко на боках, что и нежность бархатных кринолинных богатств сама походила на — реверанс, потому что низ шубы лежал на паркете, и я его «грациозно» в кавычках поднимала, поддерживала руками, как в глубоком придворном plongeon (* Реверанс (фр.). — Примеч. ред.).

Бобровая муфточка ничтожно-малого очертания болталась на шнурке — надо было бы еще две руки — чтоб их туда
сунуть! Бобровая кроха — шапочка фасона, как у Марины, сидела высоко, почти как шиньон, на моих волосах с завивающимися концами по плечам и бобровому воротнику. Зрелище было — из сна! Мы смеялись так, что могли упасть. Я заплеталась в смехе, в бархатных широтах-длиннотах до полной потери сил. И только часы заставили нас «взять себя в руки». Что подумал извозчик, везший нас? Мы еле уместились под полостью, я то и дело сползала вбок, и Марина меня крепко держала.

"...Мужественно вошли на вокзал. Прошли по нему, делая вид, что не видим — не слышим, как глядели и что восклицали нам вслед: это все тонуло в том, что будет, когда Сережа выйдет из поезда! Оживленно беседуя, гипнотически заставляя встречных верить своим глазам, мы прогуливались по перрону, девятнадцатый век по двадцатому. (И добро бы еще так! Но — мой вид! Вид идущего реверанса! Шлейф — со всех сторон!.. Это был уж — никакой век!) Неслыханность озорства была налицо. Но ее отрицала серьезность, невинность наших двух лиц, сыгранная — самозащитою — артистически.

...Я никогда не забуду тот взгляд, который из радостного ожиданья увидеть Марину — изменился вдруг на лице высокого красавца в меховой дохе, шедшего нам навстречу!

Ужас — мольба — юмор — смех, побеждавший все это, и стыд, побеждавший смех — кто когда-либо видел такое? А мы — первый миг — по крайней мере — «выдержали марку», как сказала бы Драконна: смотрели на него недоуменно-светло, невинно-серьезно, пока Сережа смешно, ни на кого не глядя, засовывал нас в карету? (В другое мы бы не засунулись — по габаритам девятнадцатого века.) И вот мы едем по Москве, уже спасенные от толпы зевак, и хохочем пламенным трио, в свободе и отдыхе некоего старинного «дормёза», везущего нас домой.

— Этого я вам никогда не прощу, Мариночка! — сказал Сережа...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"