Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 16
ПЕЧАЛИ. РАЗГОВОР С МАТЕРЬЮ БОРИСА. РАЗГОВОР С МАРИНОЙ
начало::02::03::04::окончание::содержание

Моя милая, добрая, веселая подруга Нина Мурзо увлечена моим братом Андреем. И Андрей явно увлечен Ниной. Он очень застенчив, несмотря на свою угрюмость и насмешничанье, и, если он оказывает внимание Нине, чего никогда не бывало, — значит, он увлечен! От этого весело, я чувствую себя девочкой, точно наш дом — это дом Ростовых с Наташиными волнениями и причудами...

Светлый, звонкий, сильный голос Нины (она непременно будет учиться петь, это уже решено — она будет певица!) подымает залу, где дремлют Бетховен, Шуман и Гайдн мамины, чудесным лирическим зовом девичьего голоса — и там, где, как сновиденья, прошли по дому Нилендер и Эллис, все волшебство нашего, Марины и моего, трагического отрочества, куда вошли и откуда уводят нас Борис и Сережа, вдруг расцветает весенний цветок первого чувства Андрея и Нины — невинный, веселый, светлый и радостный, как романс, который она поет.

Я стою — руки за спину — у вновь затрещавшей березовыми дровами печи, — и мне кажется, что все, что было с тех пор — сон, бред — ничего нет, кроме этой песни и личика Нины, ее карих трепетных глаз, — поднятых от клавиш к Андрею (он подошел), мир прелестен, юн, чист и светел.

Из-за границы давно уже вернулись сестры Серпинские, ученицы гимназии Потоцкой, так внезапно отправленные туда несколько лет назад, когда вскрылось страшное дело об убийстве Рассветовой, в котором мать Веры, моей подруги по гимназии Потоцкой, принимала участие. У Веры была старшая сестра Нина и младшая, которых я не знала. Теперь Нина — поэтесса (Марина ненавидит это слово, признавая только «поэт», но ведь есть именно «поэтессы»).

Младшей Соне теперь четырнадцать лет, и я к ней чувствую нежность, она мне чем-то напоминает меня в этом возрасте — острыми ответами, озорством, смелостью. Она приходит ко мне с моей бывшей одноклассницей Верой. Они совсем не похожи — Вера белокурая, розовая, большие печальные глаза навыкате, ресницы и брови светлые, орлиный короткий нос; полная. Нина — тонка, высока, темноволоса, кудри по плечам, смугла, продолговатое лицо, огненно-темные глаза, длинный с горбинкой нос...

Они очень спаяны — пережитой семейной трагедией, заграничным пансионом, в них обеих — удержанный вздох, недоговаривание. Они очень друг к другу нежны, может быть, потому, что еще недавно их разделяли года, но Соня догоняет сестру, и Вера — мягкая и одинокая, радуется нежданной подруге. Они все чаще приходят ко мне, обе восхищаются Андреем, и я вижу, что сердца их обеих уже бьются ему навстречу. Он уклончив, но ему льстит успех — и все мы так молоды...

«На столе — каравай на деревянном блюде и расшитое крестиком полотенце, а на стене Боттичелли!» — В. О. Нилендер о семье Виноградовых, со своей глубокой, наблюдающей мир улыбкой...

А мне — хорошо тут! В уютной квартирке у храма Спасителя, куда доносится колокольный звон, за чайным столом, где меня знают с детства, с синеглазой Ниной, милой насмешницей — ее яркий взгляд, лукаво-ласковый смех, прямой нос и розовые губы напоминают брата Анатолия (я так зову его, забавляясь своей смелостью изменить его имя — вместо более интимного и детского «Толя»). Тепло. Шумит самовар. Надежда Николаевна, так явно меня отличающая и любящая, угощает, расспрашивает, что я думаю делать после гимназии — и приеду ли я летом в Тарусу.

«В прошлом году изменили тарусским садам и лугам для заграницы», — и подкладывает кусок пирога и смотрит светлыми (выгорели, такие же были, как у Нины) глазами под тонкими, еще видными бровями (польская кровь!), и ласково, за ее спиной, к ней наклоняется ее сын, сходный и с ней, и с крестьянской породой отца. Он глядит на меня проникающим и не то зовущим, не то приказывающим что-то взглядом, от которого в отрочестве мне было таинственно и немного страшно, а теперь не по себе и чуть тошно, и хочется этот взгляд отрезать, как ломоть — ножом. (Я ему не прощу ту Хлою с тем Дафнисом, именно теперь не прощу!) Но мне уже не страшно его, и он это, наверное, чувствует. Говорит о таком обычном своем — о Лескове, о Мельникове-Печерском, о русской старине, и я плыву по его словам, как по Оке плот, — бездумно, отдохновенно...

"...Никто не знает ничего толком о моем романе с Борисом. Борис у меня не бывает. Я вижу его у Лидии Александровны.

Она очень им недовольна, я слушаю ее осуждение его поведения со мной — с сомненьем, ведь она не знает его! Он же не такой, как другие, — ни в любви, ни в жизни.

Он не поступит со мной так, как она об этом вообразила, я сама же не хочу ничего закреплять внешним образом!

Мне так грустно, но причины этой грусти совсем не те, которые мне хотят предложить...

Я ничего не знаю о будущем. Я ненавижу вопрос секса, который ничему не помог, а только даже, может быть, отдалил нас друг от друга…

Ничего, ничего не знаю — я люблю Б.С.Т., этого Бориса, с которым мужское и женское в нас заставило меня «сблизиться» и в котором нет нежности, а она мне нужна.

Я устала от трудных чувств, хочу быть девочкой, девушкой, как мои подруги, я нежна к Толе и Сереже Юркевич. «Только утро любви хорошо!...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"