Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 13
ЭСБО. ХОЗЯИН ГОСТИНИЦЫ. «ИДИОТ» ДОСТОЕВСКОГО
начало::02::03::окончание::содержание

Дни — их. Часы — наши. Ни еды, ни сна. Или, изнемогая, сваливаемся? О, в ту ночь — не в объятия, чему они тут помогут? Чист, как хрусталь, хлещет родник человеческих чувств. Лучи первозданного света! Жалость — страсть — самоотдача — гнев — обида — едва ли и миг забвенья — возмездие — смерть. Плата по всем счетам! Чистоганом! Карту — бить только козырем! Настежь руки! Расплата! Свиданье? Прощанье! Ни единой фальшивой ноты! Это — чтение? Восторг понимания? Озарения, служения всем! Чтение! Листанье страниц? Волшебство прозрачного голоса? Беспощадного, как струнное колебание? Бой за высшее натяжение струны? Бой! Погоня! К венцу — от венца... Утопить в другом свою душу! Утолить собой! Сердца бьются, как голубиные крылья! Камнем через облака! С выси — вниз!

Кончив первый том, Борис бросился к чемодану и ужален был страшною правдой – нет продолжения – взят не тот том! Как мы дожили до утра? Поезд мчал нас в Гельсингфорс, в книжный магазин. Достоевский? Нет Достоевского! Вот, пожалуйста, Писемский… Фонвизин… Лесков… граф Салиас. Мы пустыми глазами глядим на сокровища букиниста – как теперь жить? Ехать в Москву – нет денег. Их ждать? Две недели, не меньше. Больше! Нам пришлось прервать чтение – до Москвы. Да, Борис романтик, как Марина и я. Но какой-то другой кладки.

Занемев, гляжу на него. На неотвратимость этого присягания — Беде, Холоду звездных пространств, которые нас поглотят, на эту одержимость Прощаньем — другого, не моего существа — одержимость не менее сильна, чем мамина, Маринина и моя — нас пожирающий романтизм. Да, он романтик, как мы, но какой-то другой кладки. И наш романтизм — ему чужд? Иной! Башкирцева ему не нужна. В Лермонтове он одержим другими строками. (Кто тогда знал, что Борис умрет еще моложе его, в годину беды над страной? Чуял свой близкий конец…)

Впервые во мне пробуждается жажда служенья другому, его неслиянность с миром. Один только человек мог бы это осознать: Марина. Она могла бы его «взять на себя», да. Его бы я могла уступить ей. Но Марина – с Сережей. Она взяла его на руки и будет нести всю жизнь. После пережитого Сережей двойного удара – самоубийства брата и матери -только Марина сможет вернуть ему жизнь. Значит, я обречена Борису… А иногда это все отступает. Мы перестаем ощущать мир врагом, людей судьями, день предстает блистательной авантюрой, все запутывается, как в старинном романе, мы бредем по туманным тропинкам финского леса, взбираемся на крутые скалы. Мы в Норвегии сто лет назад!

...А иногда — это все отступает. Мы перестаем ощущать мир — врагом, людей — судьями, день предстает блистательной авантюрой, все запутывается, как в старинном романе, мы бредем по туманным тропинкам финского леса, взбираемся на крутые камни, мы потеряли путь или выбираем цель — вон ту кривую сосну, и Борис учит меня владеть велодогом. Он стреляет метко, привычной рукой; мне трудно. Мы в Норвегии сто лет назад. Но я увлекаюсь, хочу овладеть; звук выстрела становится мне как-то по-особенному знакомым; тон Бориса, спешащего к цели, объявляющего, что я почти попала — меня зажигает. Я буду стрелять хорошо! Борис смотрит на меня с уважением. Дома — во вновь обретенном после зарослей, скал — доме, нас ждет обильная, невинная еда, добрая, вкусная, приготовленная и поданная заботливыми руками. (Где Субстанция? Кому она приносит еду? Кому появляются бесшумно, как в пантомиме, ее сказочно-бестелесные очертания? Мы никогда более не увидим ее?)

С Борисом — глухо я чувствовала, что какой-то большой бок души моей и Марининой ему совершенно далек: отодвинет. И шагнет, ружье за плечом, в свою степь — туркменскую... И охватывал меня страх: как же странно, что так иначе сейчас у Марины, так слившейся с Сережей, что уж не его и не ее жизни рядом, а одна их жизнь... Да! И будь тогда в Марининой коктебельской комнате Борис, когда Сережа рассказывал нам о брате и матери, — Борис бы не... Нет, Сережа бы не рассказал!..

А когда оказалось, что нет второго тома «Идиота», — тогда Борис взялся читать мне книгу «Борцы за престол». Ибсен! Знакомое с детства слово, мамой лелеянное — в Москве и в Нерви, в мои восемь лет... В пору любви к Владиславу Александровичу Кобылянскому читала мама Ибсена — помню, как во сне, «Нора», «Кукольный дом»...

"...Как вкусен после блуждания в лесах — ужин! Мы — перед заставленными столами и грудами пирогов, овощными салатами, бутербродами со всевозможной всячиной, тарелками с колбасами разных сортов и сырами, паштетами, копченой и жареной рыбами, с пивом и молоком!

Или — холодные вареные куры (как в Лангаккерне, под нашей липой в «Гастхауз цум Энгель»... Господи, как давно!) И крутые яйца, котлеты, холодные, как в Тарусе.

(Борис ничего не знает — ни о Тарусе, ни о Лангаккерне, ни о Нерви, ни о Лозанне. Я ничего не рассказываю ему, как мы рассказывали Нилендеру во время Декабрьской сказки!

Захлебываясь, валили в него города, имена нашего детства, окунали его в себя с головой. И он, в той же — куда стремящейся? — лихорадке говорил нам о морском корпусе, о своей первой любви — Софье...)

Как все-таки странно, что Борис никогда не говорит мне о своем прошлом — ни о детстве, ни о родителях, о местах, где рос... Нет, о степи он говорит, о совсем непонятной! Степь. Ровный круг — и трава... Он упивается даже словом «степь», пьянеет от этого слова, и лицо у него делается... как у Остапа Бульбы! Сразу — не Андрий, а Остап!...".

Из книги: "Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд 2008"