Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ — САКСОНСКАЯ ШВЕЙЦАРИЯ
ГЛАВА 6
ВСТРЕЧА. ВЕСНА 1910 ГОДА. ХУДОЖНИК ЛЕВИ И МАРИЯ БАШКИРЦЕВА
начало::02::03::окончание::содержание

Хороводила нами Валя, и я с улыбкой уступала ей место зачинщицы, за свою 15-летнюю жизнь уже устав от него. Начинались какие-то посерьезнее разговоры с Борисом — о книгах, о писателях. И хотелось назавтра встретиться. В Москве наступала жара.

После вечера с Валей и Борисом я просидела за дневником целую ночь. Многоликая, и в этом облике высокого, со светлым уклончивым взглядом юноши, снова веяла возле меня та сила, таинственная, безымянная, которую нарекли словом «любовь». Это была любовь к любви, так в расцвете прерванная разлукой с Нилендером, это была весна, распахнувшая окно в ночь, которая над Москвой затихла, и это были гудки Брестского вокзала, голос отходящих поездов. И был рассвет. В лицо этому рассвету я записала в дневник последнюю фразу волшебной исповеди о своем горе и счастье жить: «Светло. Я люблю Бориса». И стала ложиться. В комнате голубело.

Кажется, в тот же вечер Борис Голубев, провожая меня домой с музыки, попросил дать ему перечесть Гоголя (мы говорили о нем). Я вынесла ему то, что он назвал. Но он попросил и другие тома — ему хочется прочесть многое. Он перечтет быстро и скоро вернет. Я отдала ему все пять томов тихонравовского издания в коричневом с померкшим золотом переплете. Я не видала их больше — ни их, ни Бориса Голубева, мне это даже и сейчас грустно сказать. Валя смеялась сочувственно-поучающе: «Эх, Ася, вы все же наивная… Я бы ни за что не дала!»

Я не упомянула об одном человеке, которого заметила, часто видя его на катке. Он катался на норвежских, в черном спортивном трико и шапочке. Легкий, миловидный, чем-то напоминая брата Андрея, он проносился как черная молния. Было ему лет — восемнадцать? Фамилия его была Бек (имя, может быть, Виктор?). Нас никто не знакомил. Он видел девочку на норвежских, единственную на Патриарших прудах. Мы не знали друг о друге ничего.

И вот в один весенний вечер я оказалась в синематографе в начале проезда Тверского бульвара, наискось от памятника Пушкина. С кем? Не с Мариной, мне кажется. Вечер этот окутан в памяти туманом. Помню, как помнят бред — кусками и чувством. Эфемерно в нем было все — и оно объяснилось потом: я заболевала. Была, того не зная, в жару. В синематографе был Бек. Бек сидел рядом со мной. Я была счастлива. Горда: мы будем на льду нестись с ним вместе! Бек помнит меня. Что сказал? Туман гуще. Радость ярче. Экран исчезает. Какой конькобежец: он был всю зиму — недосягаем. Удивительные слова... Если бы их все запомнить!

Как он похож на Андрея! А на экране — а это не мы в поезде едем, с Андреем? С Беком? За границу? О, надо же рассказать Марине! Как ей понравится Бек! Он совсем тот мальчик из ее детского журнала «Родник»! Туман еще гуще... Я не помню ни ночных улиц, ни входа в дом. Жар рос. Меня довел — Бек? Кто меня уложил? Жар выше. Доктор. Грянуло слово «корь». Я проболела две недели. Как странно, что не помню, болела ли и Марина. Я помню себя в темной комнате — тогда так лечили. Я лежала на Маринином диване. Ждали, когда я поправлюсь, чтобы выезжать за границу… В комнате было светло. Лежа я читала «Обрыв» Гончарова, у раскрытого окна.

Через несколько дней мы — Андрей, Марина и я — выехали за границу. Больше я никогда не видела Бека. Память о Беке тлела во мне огоньком. «А это не жар был, не бред?» — «Нет! — отвечала во мне с несомненностью память. — Этот вечер наш был». «...Под шум вагона сладко верить чуду / И к дальним дням, еще туманным, плыть. / Мир так широк! Тебя в нем позабуду / Я, может быть?…»… Из книги "Анастасия Цветаева, Воспоминания", изд. 2008 года.

"...Когда опадала жара, пахло ландышами и на Тверском бульваре гремела музыка (военный оркестр). Мы заходили друг за другом и шли гулять. Валя всегда была окружена ребятами.

Гулявшие с нами под звуки оркестра мальчики 15— 16 лет: Леша Образцов, Серж Турчанинов и Борис Голубев. Из них Борис был старший и самый умный. Высокий, круглолицый с очень светлыми глазами, немного застенчивыми.

Светловолосый. С ним с первой встречи пошло какое-то смущение. С сердцебиением перед каждой фразой думалось: «Сказать? Нет?» Молчание — тоже говорило.

На фоне непонятности нашей дружбы (это слово было рано произносить), на фоне какой-то драгоценности его присутствия двое других мальчиков были только добавлением: смуглый, кареглазый щеголь Леша, веселый и беспечный, и совсем еще мальчик, тоненьким хлыстиком, Серж, и стеснявшийся и щеголявший «взрослостью», милый. В этих весенних прогулках больше нас говорила музыка и запах зажатых в руке букетиков ландышей...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года