Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ — САКСОНСКАЯ ШВЕЙЦАРИЯ
ГЛАВА 6
ВСТРЕЧА. ВЕСНА 1910 ГОДА. ХУДОЖНИК ЛЕВИ И МАРИЯ БАШКИРЦЕВА
начало::02::03::окончание::содержание

Как мы любили звучавшие еще нам тогда стихи Некрасова на смерть безвременно погибшего Писарева:

Не рыдай так безумно над нкм,
Хорошо умереть молодым!
Беспощадная пошлость ни тени
Положить не успела на нем.
Становись перед ним на колени,
Украшай его кудри венком!

Все, что погибало, влекло Марину еще сильнее, чем меня. Я по своей природе была мягче, легче сходилась с людьми. Марина в то время жила только книгами. Судьба братьев Гонкур, судьба Гейне, судьба глухого Бетховена, судьба Пушкина, Лермонтова. Судьба рано умершей художницы Марии Башкирцевой. Каждый погибавший герой книги и каждый внезапно умиравший, о ком она слышала, – были ее сверстниками, ее спутники. Я, конечно, смягчала ей жизнь. Без меня Марине было бы еще горше.

Наступила весна. Каток таял. В один такой полувечер, синий, с первым весенним ветром, мы шли под руку по Арбату, когда вдруг – неисследимо короткий миг несомненного появления, присутствия, и двойной быстротой шага – навстречу Нилендер! Только успела сверкнуть знакомая глубокая, горестная улыбка, длинный всплеск руки, приподнявшей шляпу, и мы уж далеко от него, каждый в свое «вперед», мы – к его Смоленскому, он – в направлении к нашему дому, от которого мы шли. Марина неслась вперед, побледнев, сдвинув брови. Вот ее стихи о том дне.

Какой пищей для той поры был любимый Маринин роман Эмиля Золя «Le reve» (По-русски переведено, кажется, «Грёза», лучше было бы «Мечта»). Невеста в день свадьбы, выходя из церкви, умирает на руках жениха. Марина эту книгу обожала. (Слово «обожала» я употребляю здесь потому, что его любила Марина. В те годы это слово звучало не по-институтски. В нем была высокая нота…) Тоска по Нилендеру отнимала силы радоваться жизни …Из книги "Анастасия Цветаева, Воспоминания", изд. 2008 года.

…Было 2 апреля старого стиля, – почему запомнилось число? Мы шли с Мариной по Тверскому бульвару в белых пикейных платьях, в широкополых соломенных шляпах. Череда деревьев – целая верста их аллея, онегинская, за спиной чугунного Пушкина была осыпана зеленью почек. Как запомнился этот день!

Весна, как бы ни ждали ее, настает всегда внезапно. Каждый год, и в этот год тоже, выйдя во двор, мы вдруг обнаруживали, что хлыстики тополей вокруг низа их стволов уже выпустили клейкие, пахучие, трогательно своей (ни на какую не похожей) формы листки. Зелени их почти отказывается верить глаз – до того она беспорочно ярка, точно в первый раз на земле! И низенький, густой, другого, более бутылочного, оттенка мох, похожий на плесень, уже снова появился у ступенек погреба, возле собачьей будки, у углов сарая. А вдоль обоих флигелей, – главного, напротив парадного входа в наш дом, и кухонного, в противоположном углу двора, – встали ряды зимой не замечаемых молодых акаций, стройных кустиков, стенкой, светло-зеленой, и странно глазу после снега и инея снова поверить в явь этой кружевной тоненькой вязи, ничем не сходной с зеленью тяжелых тополиных листов.

"...Зимним утром в начале 1910 года папа вошел наверх ко мне в мезонин.

— Скажи, Ася, не помнишь ли ты таких строк у Лермонтова: Чего он хочет? Небо ясно, Под небом места много всем, Но беспрестанно и напрасно Один враждует он. Зачем? Вот ты посмотри, точно ли это строки из «Валерика» или...

Мы раскрыли томики Лермонтова, справились; да, стихи были из «Валерика». Уютно ступая мягкими валеночными шагами, папа скрылся в лестничном углублении. Строки Лермонтова появились позднее в папиной книге «Спорные вопросы» — эпиграфом.

Разумелся министр Шварц, возобновивший свои преследования. Все мы — дети, Иловайские, Добротворские и Цветаевы, вся знакомая московская интеллигенция — с дружным негодованием и сочувствием переживали папино испытание.

Марина рассказывала мне, что папе в новом Музее дадут квартиру директорскую — в четырнадцать комнат, — после открытия. Не могут же назначить директором — другого!

«Если мы переедем, мы у кого-нибудь там похитим ключи от зал, — сказала она, — и будем ночью одни кружиться в лунных лучах — в Древней Элладе!..

И мы долго мечтали об этом.

— А наш дом? Не жаль разве? Наш старый дом... — Жаль, конечно... Еще как тосковать будем! Это даже страшно — уехать, совсем!.. Ты думаешь, папа согласится?

В марте 1910 года был издан указ Сената, вторично отвергающий домогательства Шварца. Вновь наш дом, как корабль на волнах, качнуло теплое течение.

Позже, в мае, Шварц послал в третий раз рапорт в Сенат, настаивая на своем. Этот рапорт был отклонен. В газетах появились разнородные отклики на это событие...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года