Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ — САКСОНСКАЯ ШВЕЙЦАРИЯ
ГЛАВА 2
МАРИНА И САРА БЕРНАР. ПЕРЕВОДЧИК ГЕРАКЛИТА НИЛЕНДЕР. ВСТРЕЧА С АНДРЕЕМ БЕЛЫМ. ПИСЬМО МАРИНЫ. ЕГИПЕТСКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ ГОЛЕНИЩЕВА. МАРИНА И ПАПА
начало::продолжение::окончание::содержание

На Кузнецком был Вольф, тот, мамин, Мусин, куда мы ездили за книгами, когда Марина их уже понимала, а я еще не умела читать (Я тогда, как Муся, жадно нюхала их запах печати, новизны, тайну их неразрезанных листов – никак не увидишь до конца, только кончик и часть картинок). Теперь мы шли не туда, а к Готье – он уже, наверное, приготовил Марине что-нибудь из Парижа…

Как недавно еще – года полтора назад! Я так увлекалась переплетаньем, радовалась подаренным мне папой инструментам этого ремесла, огромным тискам, круглому ножу на деревянных винтах и прочим и прочим… Куда-то отошли от сердца, и они лежат в забвенье…

Но нерушимо живут и в моем и в Маринином сердце наши, мамина и Андрюшина (он давно ее отдал нам), музыкальные шкатулки, их золотистые и серебрянные звуки, с все тем же «Тореодором» и «Голубым Дунаем». На это мы сдавались сразу – и нацело. От них веяло нашим младенчеством и чьею-то не нашей, совсем другой юностью… А вокруг, рядом с революционными девизами, выжигаемыми Лёрой на разрезательных деревянных ножах и шкатулках, жило еще совсем другое, противоположное девизам и тоже не наше увлечение молодежи книгами: Вербицкой «Историей одной жизни», «Саниным» Арцыбашева (что «все позволено» между мужчиной и женщиной) и «Гневом Диониса» Нагродской (о том же). Это было чужое.

Марина тоже скучала в новой, опять, гимназии (Брюхоненко, на Кисловке) самым отчаянным образом. Мы поговорили о том, что, может быть, я, весной сдав экзамены, на будущий год буду ходить туда же, — хоть в переменах будет нам с кем разговаривать: друг с другом. Может быть, Марина скучала по мне в Париже летом? Или я, вырастая, с ней сближалась? Но наша близость к этому времени достигла некоего апогея.

Была ли со мной Марина у Юркевичей, когда я первый раз увидела Вертоградского, друга Сониных братьев? Или это было еще год назад? Невысокий, но не узкий в плечах, в студенческой зеленой тужурке. Открытое лицо, прямой, веселый взгляд карих глаз, правильные черты. Необычайно мил. И я уже провалилась в счастье видеть его, весь вечер мое внимание — ему.

Но мне же еще было тогда 14 лет, я — девочка, исполненная надменной грусти. «Как я не похожа на Наташу Ростову!» — думаю я позже, читая о ней. Она кажется мне точно с другой планеты. О, она очень мила. Я ее очень люблю, но из другого она века, что ли, когда все было проще… Нет, из другого теста… Ее чувства так просты! Она хочет, чтоб ее поцеловал Борис (сцена с «поцелуйте куклу!»). Мне и брезгливо и страшно думать о поцелуе.

Это совсем не то, чем «горит сердце». И оно (сердце) настолько лучше выражает себя — в словах (иронических), в шутке. Это — родное! Взглянуть — отвести глаза. Смотреть — слушать (и говорить) стихи. В воздух их! Если не в его слух! Целый мир обретая в их ритме или в том, что он обратил на тебя внимание — в рукопожатье его, прощальном. После которого вся бесконечность мыслей о нем! До — второй встречи? Может быть, и без нее… И это все предать поцелую? Нищета!.. Я этого не говорю Марине потому, что она чувствует так же! Она, с ее преклонением и мечтанием, с ее — Amour Bleu!

— Марина, ты помнишь, были митенки? В детстве? — надо сказать что это были шерстяные перчатки без пальцев для игр в нашей холодной зале после теплой детской. — Какая странная вещь! И для чего они были…
— Я их ненавижу, — сразу отозвалась Марина, точно именно о них думала все время. — По-моему, мнемама их никогда не надевала (с сомнением). Такую гадость! Да я бы их все равно сорвала…

И особый мир — наши хождения в бани, с горничной или экономкой, в палашевские, в красном кирпичном доме (они до сих пор там, в неузнаваемой Москве!). Запах мыла, пар, сырые от мокрых ног дорожки, диваны, крытые чехлом, где одеваешься. И всегдашняя мечта Марины о кудрях. Мне: «Счастливая! Вьются!..» И возвращаемся домой к самовару.

С некоторых пор мы навещали детей маминой умершей подруги детства — тоже молодой ушла Тоня Барто (по мужу Юхневич). Им было лет пять и шесть, девочку, младшую, звали Тоня, мальчика — Володя. Они были обаятельны, красивы, синеглазы, русы, и на них лежала жалобная печать сиротства. Их отец, художник Марк Карлович, был человек мягкого характера, к детям нестрог и горевал об умершей.

Что-то привязало нас к ним, и, пересчитывая серебро в кошельках (папа давал нам ежемесячно им положенную сумму, но когда не хватало на что-нибудь — добавлял), мы набирали достаточно и шли купить Воле и Тоне какие-нибудь игрушки. Наш приход к ним был и им, и нам праздник. Мы играли с детьми, пили чай, Марк Карлович вспоминал рассказы умершей Тони о детстве, о маме; вечерело, мы сроднялись с этой жалобной, не чужой нам семьей, не хотелось уходить. Дети льнули к нам, не совсем понимая, кто мы — взрослые или дети. Уходя, мы обещали прийти еще...". Из книги "Анастасия Цветаева, Воспоминания", изд. 2008 года.

"...Особенно — до сих пор — помню «Миньону», «Помпеянку», может быть, оттого, как теперь стараюсь понять, что в обеих этих вещах была та же тема плотского общения, которая так пугала мое отрочество и была, как и для Марины, преградой в жизни: в этом принять участие, в таких формах влеченья людей друг к другу? И в стихах — в одном была гибель девушки, ее обреченность, а в другом — непонятная мне какая-то «необоримая» страсть — как бы стояли памятники разным граням этой царящей в мире темы.

Мне думалось: как хорошо было, что на них пал горящий пепел, не дав им опомниться и — может быть — возненавидеть друг друга! Смерть здесь была — памятник жизни!

Фанфарами звучали зовы Брюсова к героям истории, все прощания — расставания — разлуки с теми, кого он любил. Роковая на земле мимолетность мгновения и обреченность этого «tout passe, tout casse, tout lasse» («Все разбивается, все утомляет, все проходит» (фр.) — выражение, знакомое с детства, — им, может, быть, мучились столькие — до нас… Плывшая по течению, себя не защитившая — Миньона.

Едва ли ей было четырнадцать лет,
Так задумчиво гасли линии бюста,
О, как ей шел малиновый цвет,
Символ страстного чувства!

Все мужество во мне слилось — спасти ее, вырвать! Поздно!..

Альков задрожал золотой бахромой,
Она задернула длинные кисти.
О да! Ей грезился свод голубой
И зеленые листья…

Отныне и все тарусские ветви, некогда детские, были отравлены этим ее, ей не сбывшимся, сводом… Иволги и все птицы будут петь это!..".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года