Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ — МОСКВА И ТАРУСА
ГЛАВА 3
ТРАВЛЯ ПАПЫ МИНИСТРОМ ШВАРЦЕМ. В ТЕАТРЕ КОРША
начало::окончание::содержание

Ах, какие помадки!.. Лев Львович перевел стихами «Сад великана». Пьесу будут играть дети в доме у Щукина — у которого картинная галерея. И он хочет, чтобы вы, Ася, тоже играли там роль одного из цветков. Ах, это будет чудно! — говорила Драконна. — Вам папа велит сшить такой замечательный, — с начинающимся уже сомнением, — наряд? цветка? такой — из лепестков! — Вдруг, на миг, умиляясь: — И вы сами будете — как лепесток! и будете декламировать стихи Эллиса! То есть Уайльда! — И, только достигнув апогея умиления, из него — в недоверие: — И потом эти самые дети будут танцевать! Это, наверное, будет замечательно? Что? Ася, не хотите играть роль цветка? Ну, это, я вам скажу!.. Берите вот эту помадку, розовую!

Эллис пришел дать мне учить роль Красного мака, это было очень легко, но с костюмом мака как-то не получалось, и я стеснялась, и не очень хотелось, и было неловко говорить о шитье наряда папе, и я боялась, что позовут на репетицию, и я медлила, и как-то вышло, что меня заменили другой девочкой, мне было немного грустно и чего-то стыдно — за жизнь... Я была у Щукина на вечере.

Эллис — был окружен детьми, среди высоты зеркал, окон, потолков, блеска паркетов, анфилады комнат. Было много людей, волшебные угощенья, тонкие голоса цветов — и моя радость, что я не с ними. Эллис подвел меня к высокой синеглазой даме, это была Мария Ивановна Сизова. Сердце билось — это же «Беатриче Эллиса», Девушка в белом его сказок, я давно уже поклоняюсь ей... (Я по сказкам Эллиса «Девочка в черном, Девочка с оленьими рогами».) В тот год я носила желтый топазовый крестик на темно-синем (почти черном) платье.

Иногда мы ходили в театр Корша и покупали билеты. Почему из нескольких пьес, там виденных, я запомнила «Дети Ванюшина?» Трагедия нестройной семьи, двух поколений, в ином бытовом плане разрешившаяся, чем-то напоминала нескладность и нашей семьи, мало слитой (кроме нас с Мариной) друг с другом. Там было – все куда бросче, грубей, примитивней, даже с элементом пошлости в молодежи, нам чужой.

Но что-то роднило: «щуки, раки, лебеди» наших двух этажей – папа с его Музеем, латынью и греческим, Андрей с мандолиной, охотничьим псом и ненавистью к латыни, Маринины стихи, ее немецкие и французские книги, мой каток и подруги, Роденбах, Лермонтов, которого я начинала уже по-настоящеМу любить, и Лёрины ученики, ее воскресная школа и выставки, ее «прочь из дому», от всего старинного, прошлого, которое так лелеяли Марина и я…

Любили ли мы театр? О, да! Игру актеров? О, нет!

В игре почти каждого была фальшь, срыв и безвкусица. Иногда было стыдно смотреть… и всегда жалко актера. Само дело заключало в себе порок: играть кого-то, играть роль (не свою). И конечно, нравилось, когда что-то тут удавалось актеру! Были тронуты, аплодировали вместе с толпой, (Милый, сумел что-то!) Да, но как плохо ни играли в театре, в самом театре было волшебное начало, с детства любимая тайна. Глубины партера сверху (куда Муся в детстве кидала апельсиновые шкурки).

Висячие Семирамидины сады — ложи… Подвешенность – балконов, амфитеатров (элемент римского цирка!). Гаснущие люстры, бра, фееричность театра, встречавшего нас как соучастников (что бы там в нем ни шло!). Пьеса всегда была в придачу к театру, к самому факту его существования, подарочного, в котором никому, конечно, не было дома так, как – нам. (Выход из домов, в никуда, во все, в то, что снится.) Театр – это всегда все та же «Спящая красавица», которая спит, век за веком, сто лет, все никак не может проснуться! В своем зеленолиственном темном и паутинном лесу. Тот же принц, не могущий найти, – все ищет! Красавицу! (А когда нашел – занавес, и всем сразу пора домой.)

Выходя и входя – «и зачем только вышли из дому!». Этот вечный шепоток сердца! Дома ведь Лес – вечен. Сон -недоснился! Там-то ведь нет этой последнеактовой лжи, что принц – принцессу нашел! «Свадьба!» Свадьба, поглощающая всю сказку, вместе с театром и занавесом, тьмой, трепетом люстр, как великан глотает корабль. Точно и не было ничего – одна свадьба! И плетешься на свой вековечный верный (как пес) чердак, в свое несвадебное, яростной мечты одиночество!

Наше же одиночество, двойное, сиамско-близнецовое, гонкуровское, было еще странней. Как странней, чем «на чердак» (тоже поза, актерская?) – возвращаться на «рядом, бок о бок с чердаком!». Дверь на чердак была прямо, а к нам – направо, в бывшую детскую, под углом – общая с детской, чердаковая стенка…

От кого мы услыхали? Лидия Александровна узнала, что муж ее много лет, чуть ли не с самой юности, был в связи с ее матерью (выдавшей за него дочь, только что кончившую институт).

Теперь я представлю себе миг, когда она это узнала: остановилась посреди комнаты — может, в дверях. Смерила взглядом «этого самого мужа».

Гнев? Нет. До него снизойти не могла.

Удивилась? Собственно, удивительно было бы, если бы ничего такого не произошло.

Постояла. Неуловимый миг. Сомкнутые полные губы чуть двинулись, как у обиженной девочки? Даже и того — нет. Скорее, искали слов, достаточно юмористически убедительных.

Только чуть углубилось выражение приглядывающегося недоумения: вот это — мой муж? Перевела взгляд на мать. Поцеловала и отослала сына. И пошла складывать инструменты. «Мама! Я, — без выражения, — уезжаю».

И все.

Косым, чуть схожим с маминым, но беспорядочным, с непрямыми строками, почерком Драконны пришла в Трехпрудный открытка: странные слова! ...Я переехала... приходите ко мне... мой адрес...

Мы молча глядели друг на друга.

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года