Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ — МОСКВА И ТАРУСА
ГЛАВА 3
ТРАВЛЯ ПАПЫ МИНИСТРОМ ШВАРЦЕМ. В ТЕАТРЕ КОРША
начало::окончание::содержание

В январе 1909 года в Румянцевском музее обнаружилась покража гравюрных листов. В одном из антикварных магазинов Москвы великий князь (его имя не помню, – знаток гравюр, он искал там чего-нибудь для своей коллекции) рассмотрел недоуничто-женные признаки принадлежности гравюр Румянцевскому музею.

Энергичные меры, предпринятые папой, раскрыли, что следы ведут к некоему Кознову. Знакомый Шурова, хранителя Музея, Кознов сумел вынесли из особого зала для чтения, куда пускали лишь доверенных читателей, ценные гравюры – и продать их! Несмотря на то, что папа добился возврата трех четвертей похищенного, вокруг папы поднялась травля. За созывом экстренного Совета музеев последовало донесение министру просвещения Александру Николаевичу Шварцу.

В прошлом папа и он учились одновременно в университете. Но папа жил скромной жизнью студента-труженика, а Шварц был совсем иного типа человеком. Денег ему всегда «не хватало», и он согласился на предложение товарищей — собрать денег по подписному листу, ему в помощь. Папа об этом знал, Шварцу в этом деле не помог. Этого теперь Шварц забыть – на министерском посту не мог, как человек малодушный и подлый.

Не имея никаких научных заслуг, он карьеру свою сделал с помощью светских связей. Он принялся за дело преследования папы – со рвением. Назначили ревизию, поручив ее князю Чегодаеву, человеку в делах науки и искусства малограмотному. Какой только лжи не писали в газетах! Травля разрасталась. Папа вел себя с большим достоинством и мужеством, но тяжко переживал клевету. Директора обвиняли в небрежности, нерадении.

Все время, в течение которого продолжалась безобразная ревизия, полная несправедливых обвинений, папа приходил домой еще позднее обычного, обессиленный, и с горечью рассказывал нам о новых огорчениях и о своих попытках к вынужденной самозащите. Такое говорилось о папе, отдавшем столько лет и сил Румянцевскому музею, – энергии, благодаря которой Румянцевский музей обогатился многими ценностями и, недавно, еще большой Солдатенковской коллекцией. Папа впервые в Музее ввел порядок – директору являться на службу с часа его открытия наравне с низшими служащими. И не было грязи, которую бы не лили теперь на него, и в травле принимал первейшее участие министр народного просвещения.

Помню взволнованные приезды младшего брата папы дяди Мити, его негодование, их беседы. Все папины друзья, профессора Яковлев, Грушка, Романов и многие другие, навещали нас, выражая свое сочувствие. В ответ на безграмотную и ложную ревизию папа, не щадя ночей, написал пространный ответ – опровержение, где доказал неправоту возводимых на него обвинений, и собирался печатать его в виде объемистой брошюры. А в это время министр Шварц прислал папе недопустимого тона приказ, где предписывал в трехдневный срок подать в отставку.

Помню, как папа, взойдя к нам наверх, сообщил нам это. Мы старались, как могли, утешить его, хоть ласковым словом, его поддержать. Папа, скромный профессор, приказу министра не подчинился, в отставку не подал и разослал в соответствующие инстанции (из них помню Сенат) свой ответ на клеветническое обвинение. Чем, однако, кончится все это дело, было еще понять нельзя. Мы старались быть внимательными к папе, но от застенчивости, от неумения выступить в такой взрослой роли – смущались. Мамы не было! Она была нужна ему в эти дни…

Тревожно ждем час, когда можно ехать. Где была Марина? Я помню себя одну, входящую в далекий дом, в шестой этаж к Лидии Александровне. Как во сне. Ее кабинет — в чужой комнате. Мы стояли у окна, высоко над Москвой, полной игры и огней. Зимняя заря угасала. От города шел гул, и неслись по нему редкие гудки с какого-то далекого вокзала. Почему не было с нами Марины?

— У меня был Эллис, — сказала Лидия Александровна своим медленным, с запинкой, голосом, — читал стихи. Но вообще... я сказала ему, чтобы он больше не приходил... Эти — все поэты, мой друг, они... — И вдруг что-то, словно льдины в половодье, сместилось в ее лице, брови поднялись треугольником с вопросительным юмором. Непередаваемый, испытующий взгляд — она рассмеялась, и в двойном смехе тридцатилетняя и четырнадцатилетняя — счастливо, беспечно, насмешливо и восхищенно — доверчиво уселись на синий диван.

— Я вам сейчас дам чаю... — с нежданной серьезностью сказала Драконна. — С такими замечательными помадками...

"...В то самое время, как папа мужественно нес на своих плечах все новые и новые оскорбления поверившей клевете прессы, он, встречаясь с нами за завтраком и обедом, рассказывал нам о возможном — в верхах — решении передать египетскую коллекцию В. С. Голенищева — свыше шести тысяч предметов-оригиналов — московскому Музею изящных искусств, а не Петербургу.

Он рассказывал об этих униках, описывая их любовно, волнуясь о том, как они, более двухсот ящиков, будут доставлены, и тревожась об упаковке. Как волновался папа о том, что ввиду не готовых еще к приему такой драгоценности запасных зал, из-за недостаточного штата охраны — Музею откажут, как он старался преодолеть эти помехи, как бился над ускорением работ!

В те зимние дни папа за столом говорил и о том, как удалось ему убедить некоторых высоких лиц, от которых это зависело, приобрести египетскую коллекцию в государственную собственность.

О том, как Америка предлагала за нее Голенищеву полмиллиона и как не удалось такую цену испросить у правительства — а лишь 350 тысяч.

Как, разоренный легкомысленными наследниками, Голенищев согласился потерять 150 тысяч ради того, чтобы любимая его коллекция осталась на родине...".

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года