Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ — МОСКВА. ТАРУСА
ГЛАВА 3
МОСКОВСКАЯ СЕМЬЯ. ЛИДИЯ АЛЕКСАНДРОВНА ТАМБУРЕР,
ПРОЗВАННАЯ МАРИНОЙ «ДРАКОННА». СТИХИ МАРИНЫ
начало::02::03::окончание::содержание

...Высокие классы, пустые, коридор, огромная зала. Ветер. Непривычный уют. Перемены — дружеский чай за столом. Окруженная нами, сидит Елена Николаевна, молодая, скромно одетая, — и ведет с нами задушевную беседу о прочитанном рассказе Максима Горького. Как все просто тут по сравнению с Эллисом, с Драконной. Но я совершенно счастлива!

Жуем баранки, пьем из кружки чай. Не свожу с Елены Николаевны глаз. За окнами — вечерняя синева. Я счастлива не только этим; ведь и завтра я буду у Ани. Двойное счастье!

Как вышло, что Аня поняла: мне нравится эта корзиночка? Аня смущена, ей хочется мне подарить, но это подарок — нет, она не может. Мама, ее вещь, любимая... Книги, чай, разговор — как быстро летят часы!.. И как вышло, что, когда я ухожу, много позже, Аня летит за мной вниз по лестнице и сует мне корзиночку, и Марик тоже просит, чтобы взяла, я повторяю: «Нет, нет, не возьму!» Убегаю. Как я могла их обидеть отказом? Но я не могла взять.

Я вглядывалась в картину маминого учителя живописи, Клодта, «Последняя весна»: девушка, у залитого солнцем окна, в кресле. Пышное платье, на волосах сеточка — старина. Дни маминой молодости, может быть бабушкиной: бабушка умерла двадцати восьми лет... Да, и я умру рано, наверное, как бабушка и как мама. Неужели я обречена чахотке, которой так боится для меня папа из-за моего сходства с мамой... Ну что ж! Я, как мама, уеду из России осенью, моросящей дождем, — к Средиземному морю, где прошла та зима нашего с Мусей детства. Я буду сидеть в таком же кресле, как «Больная» на картине Ярошенко. Ведь никто не смог спасти маму, чахотка — неизлечима.

Над мрамором балюстрады — вечнозеленые кипарисы. Они станут и у моей могилы, как над Рёвером на Сант-Иларио. Я умру, а все будет цвести...

К этому же времени относятся стихи пятнадцатилетней Марины, посвященные Пете Юркевичу. Тонкое, узенькое смуглое личико, черноглазый, чернобровый и такой курчавый и черноволосый, как бывают негры. Что-то было в нем упрямое и сосредоточенное, он мог говорить мало — только смотреть и слушать. Но помню, как он подробно рассказывал о своей поездке к чукчам, на север, о их нравах, обычаях, одежде, жилище. Говоря, он чуть-чуть, очень легко запинался о слова. Это было чудно, мило, обаятельно-трогательно. Он пошел проводить Марину, от них, Юркевичей, уходившую, но почему-то по дороге передумал — обиделся на что-то? Сказал, что устал, хочется спать, и не довел Марину до дома (может быть — только до трамвая).

Марина ответила ему стихами. Из них я помню всего несколько строк: «Месяц высокий над городом лег, / Грезили старые здания. / Голос ваш был безучастно далек: / “Хочется спать. До свидания!..”» Кончались стихи словами: «Мы будем бороться и плакать, а вы / Спите спокойно».

Из Марининых, мне мало известных друзей, о которых она мне рассказывала, назову Женю Гуревич и ее брата. Женю я видела, она была старше Марины, похожа на китаянку и очень мила. О ее брате я помню только интерес к нему Марины и его имя — Платон.

И уже позади — Масленица! «Великопостный густой звон». Скоро Лёра вернется из своего Козлова, писала — весною, летом поедем в Тарусу. Аня же поедет снова в Остенде, на виллу «Ньюмагри», и наши письма будут лететь с океана на Оку, с Оки на океан. Какие-то ее друзья там с ней будут — я их не знаю...

"...И вдруг ужасное волнение на меня сходит. Как я не знала ранее, что именно так будет?

Да, я умру, как мама. Я буду со всем одна. Марина уйдет в революцию — она нашла себе путь. Значит, и ее не будет со мной?..

Как, когда я сказала об этом Марине? Она не посмеялась надо мной. Она написала мне стихи — «Асе»:

Гул предвечерний в заре догорающей
В сумерках зимнего дня.
Третий звонок. Торопись, отъезжающий,
Помни меня!
Ждет тебя моря волна изумрудная,
Всплеск голубого весла,
Жить нашей жизнью подпольною, трудною
Ты не смогла.
Что же, иди, коль борьба наша мрачная
В наши ряды не зовет,
Если заманчивей влага прозрачная,
Чаек сребристых полет!
Солнцу горячему, светлому, жаркому
Ты передай мой привет.
Ставь свой вопрос всему сильному, яркому —
Будет ответ!
Гул предвечерний в заре догорающей
В сумерках зимнего дня,
Третий звонок. Торопись, отъезжающий,
Помни меня!

Эти стихи были целой эпохой моей жизни тринадцати-четырнадцати лет.

И были еще стихи, посвященные в то время Мариной Екатерине Павловне Пешковой, об умершей ее шестилетней дочке Катюше, которую мы знали в Ялте, — «Мама светло разукрасила гробик...».

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года