Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ — МОСКВА. ТАРУСА
ГЛАВА 3
МОСКОВСКАЯ СЕМЬЯ. ЛИДИЯ АЛЕКСАНДРОВНА ТАМБУРЕР,
ПРОЗВАННАЯ МАРИНОЙ «ДРАКОННА». СТИХИ МАРИНЫ
начало::02::03::окончание::содержание

Драконна не говорила с нами о «рыжем черте». Но в том привычном, хоть и сдержанном тоне отдаленности, с тенью превосходства и все как бы не кончающегося о таком муже недоумения, с которым она обращалась с ним, все было ясно. Было уже совсем непонятно, как мы жили, ее не зная, как и чем могла быть заполнена пустота до нее... И вот в эту гостиную с цветком лампы на высоком стебле и отсветами уличных фонарей с Поварской, в час, когда, блеснув, ложились на ночной покой зубоврачебные инструменты белого лакированного кабинета, — вошел Эллис — Лев Львович Кобылинский — и вошли мы. И целый вечер — Эллис! Стоило ему начать говорить — все пропадало, обычная жизнь утихала, начиналось магическое превращение всего.

Еще живы люди, его знавшие, и если им доведется прочесть тут о нем — не в преувеличении упрекнут они меня, а в приуменьшении этого неповторимого человека. Если не в ту же зиму он начал часто бывать у нас в доме, то только потому, что это, может быть, было весною, перед отъездом, или потому, что мы в первый раз, среди других, не сразу дошли до его сознания — Марина, быть может, молчала, слушала его стихи? Я же была еще совсем девочка. Может быть, пели и еще четверостишия? Последнее живет в памяти до сих пор.

...Кто же отнял у сердца тебя,
Кто насмешливо бездну раскрыл,
Что, в тебе целый мир полюбя,
Я тебя — никогда не любил?!

Он акцентирует слова «бездну», «мир», «тебя», «никогда» — и кто же прочтет их, как он? И завораживающий голос с морозной искрой легко грассирующего «р». Молча слушает застенчивая Марина в гимназическом платье стихи поэта вдвое старше себя, первого поэта, в жизни встреченного. Но Драконна просит стихов у Марины, настаивает, и Марина читает «Последнее слово» — недавно законченное... «О, будь печальна, будь прекрасна…» Дала ли понять Марина, что эти стихи посвящены Лидии Александровне? Эллис сразу отметил в Марине истинного поэта.

А когда была почти ночь, гулко хлопнула знакомым с младенчества звуком калитка, глухо скрипнули под ногами мостки жалобную свою, гоголевскую ноту, медленно взвизгнула, переходя в пенье, дверь черного хода и сумрак любимой, столько видевшей залы, сверкнув отраженьями двух трюмо, принял в себя, через нас, и этот неповторимый вечер — Драконну, будущего «Чародея»*, будущих нас двух.

В те годы зачитывались Бальмонтом и Брюсовым. Из французов — Бодлером, Верленом, Верхарном, бальмонтовскими и Эллиса переводами Эдгара По. К этому периоду относятся стихи Марины «Там, где мильоны звезд-лампадок...».

— Соедините меня, пожалуйста, с номером, — в то время так пространно и вежливо звонили по телефону, — 48-81... Знакомый, гулко, звонок, точно каштановый, как она вся, голосок Ани Калин.
— Hallo!

Это слово она выговаривает по-английски, повелительнорадостно, и от этого еще резче щемит в сердце (я не знаю английского языка, между нами — terra incognita.

— Ты идешь сегодня в гимназию на собрание?
— Нет, у нас гости будут! Актеры Художественного театра.
— Так они после спектакля?
— Ну, все равно! Мама мне позволит позже лечь при них и не отпустит меня до этого...
— Жаль, — коротко, вместо какого-то — просьба? — слова. — Ну, а завтра? Придешь ко мне?
— Знаешь, лучше ты ко мне приди, потому что мама... Тебе же легче! Ты, — с уже, естественно, удержанным вздохом, — свободнее меня...
— К тебе?
— Приходи! — уже радостно. — Я буду ждать тебя непременно! В четыре. Хорошо? И у нас пообедаешь... У меня одна чудная книга!

"...Беседы с Варварой Алексеевной протекали в области разумной, хоть и веселой, с Лидией Александровной все было вне пределов рассудка, в области чувств, вкуса, тяготений к неназванному.

И душа Лидии Александровны (мы звали ее выдуманным именем Драконна), вне возраста, была нам так же ясна и неясна, как и наши.

Ее смешное слово обращения к нам было «кукушки». Так она нас и звала — нисколько не соединяя значение слов с нами, скорее выбрав его по несходству — мы ничем на кукушек не походили.

Это было одно из тех бессмысленных слов, которые чем более лишены значения, тем нежней. Откуда мы узнали, что мать ее выдала замуж сразу после окончания Института благородных девиц, из материальных соображений? Папе ли это рассказал кто?..".

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года

"...К зиме 1907/1908 года относится запомнившееся стихотворение Марины — во всяком случае, стихотворение было написано до ее шестнадцати лет. Увы, помню лишь начало.

В зеленой башне все было странно,
Глядели окна так многогранно,
Как будто взоры миллиона глаз...

Оно было длинно и очень нравилось Лидии Александровне. Она сравнивала его — в то время почетное сравнение — с бальмонтовским:

Я на башню всходил, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня...".

Анастасия Цветаева
Воспоминания, изд. 2008 года