Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ — ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ — ЮНОСТЬ. МОСКВА. КРЫМ
ГЛАВА 4
ДРУЗЬЯ МАРИНЫ. ВРЕМЯ. КНИГИ
начало::02::03::04::окончание::содержание

В синей гостиной Драконны мы слушали ее восхищенные прерывистые возгласы: — Этто — марка! Поднялись! Этти удивительные братья! Вы только подумайте, — обращаясь к нам, — никтоникогдане поднимался, а эти необыкновенные братья... Марина, вы почему так на меня смотрите? Или вы... Да, я вижу, мой друг, — вдруг меняя голос от восхищенности в — осуждение, — на вас это совершенно не подействовало! Вы — вы — я понимаю, мой друг, — вдруг меняя осуждение на восхищение, — вы ищете рифму! Потому что вы живете среди чудес другогопорядка! А эти два брата — они, собственно... ну, скажите мне последние стихи — в два голоса!..

В гимназии ставили французскую пьесу из греческой жизни, и мне дали роль одной из юных гречанок. Марина поняла мое равнодушие: «Зачем это тебе?» Имя гречанки было Ио. Я без особого восторга принялась учить роль и с тоской думала: брать у папы денег на материю, объяснять зачем, шитье какого-то наряда с туникой отнимет время — примерки! — и мне не нужно. И опять, как и два года назад, когда у Щукина ставили «Сад Великана» Уайльда, как-то само собой отошла от меня эта роль, передали другой (может быть, не пошла на репетицию?), и греческого платья с туникой не пришлось шить.

Марина радовалась за меня:

— На этих репетициях тебя бы заставляли играть не по-твоему — бог с ними!..

По-прежнему Марина входила ко мне – постоять у раскрытой в мороз форточки, дыша клубами холода. «Так мало ем – все с уксусом – и так мало худею! Хоть заболеть, что ли, – тогда, может быть, похудела бы… год назад сколько ставила ноги в таз со снегом – и ничего!» Или: «Тоска! У тебя тоже? Пойдем в синематограф!» И мы шли.

Иногда попадали на – их было много тогда – полную романтики, сложного сюжета картину с участием Асты Нильсен, актрисы неподражаемого таланта и очарования. Ее худое лицо, острое книзу, огромные темные глаза, всегда трагические роли, высокое мастерство создания образа, полного грации и горечи, мужества вынести все до конца, – в какое чудесное содружество мы попадали, зайдя через ненавистное фойе, где столько людей и столько пошлости, – в темную залу с трепетом лунного экрана. Аста Нильсен! Ее невозможно забыть. И волшебная условность тех лет кинематографического искусства, состоявшая в заколдованном молчании экрана, перешагивание в мир теней, которых сопровождали пояснительные строки, – и постоянное, вдобавок к ним, угадыванье происходящего!

Иногда мы попадали на комедии Макса Линдера. Смех опьянял. Улицы большого города переносили за границу, в детство. Мы возвращатись, отвлекшись от ссбя, от своих печалей, отдохнув хоть на час от размышлений и чувств. Иногда Марина входила внезапно, спешно, с порога нахмурив брови (боясь, что промедлю с ответом):

– В каком ухе звенит?

И разочарованно: «Не угадала!» Иногда, улыбнувшись: «Верно!» – и, задумчивая, уходила к себе. И была у Марины поговорка – для случаев, когда кто-нибудь хотел отплатить за что-то, выразить благодарность. Она отвечала, чуть сощурив глаза (привычка близорукости):

– На том свете – угольками…

И как-то, вытянув руки вперед, потирая ладонь о ладонь, пальцы о пальцы, стояла так с минуту, чуть втянув, застенчиво, плечи… Как вижу ее! Куда такое уходит? Повадка, неповторимая, человека, не повторенного в вечности. Иногда стояла, глядя вперед светлыми тоскующими глазами, остановясь мыслью на чем-то, потеряв окружающее, отсутствуя. Опоминалась, остро все на миг видя; вздохнув, уходила к себе.

"...Вскоре после первого прихода к нам Макса Марина получила от него посвященные ей стихи. Вот строки из них:

К Вам душа так радостно влекома…
О, какая веет благодать
От страниц Вечернего Альбома!
(Почему альбом, а не тетрадь?)
Отчего скрывает чепчик черный
Чистый лоб, а на глазах очки?
Я отметил только взгляд покорный
И младенческий овал щеки…
…Ваша книга — это весть «оттуда»,
Утренняя благостная весть…
Я давно уж не приемлю чуда…
Но как сладко слышать: чудо — есть!

За год до того, обманутая подругой, давшей ей флакон яко бы «Перуина Пето», Марина, втирая эту жидкость, оказав шуюся перекисью водорода с чем-то еще, нечаянно негаданно стала желтоволосой, затем порыжела, а далее Маринины волосы стали менять оттенки от морковного к зеленоватому, и — когда, не помню, может быть, уже глубокой осенью — Марина обрила голову.

По чьему-то совету полагалось ее брить десять раз — тогда могли они завиться. И Марина надела черный шелковый чепец с маленькой оборкой, очень ей не шедший. Об этом чепце упомянуто в стихах М. А. Волошина...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года