Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ — САКСОНСКАЯ ШВЕЙЦАРИЯ
ГЛАВА 9
ЖЕРТВА АВГУСТА СИЛЬНОГО. ГРАФИНЯ ФОН ПОЗЕН. ЭСКАПАДА. ОТЪЕЗД ХЕЛЬМУТА.
НАШ ОТЪЕЗД. ПЕШКОМ ПО САКСОНСКОЙ ШВЕЙЦАРИИ. МАГДЕБУРГ. ВИТТЕНБЕРГ
начало::продолжение::окончание

Приехав в Дрезден, мы пустились в пешеходное путешествие – втроем, папа и мы две, по Саксонской Швейцарии. Глаз не успевает смотреть, грудь – дышать. Крутизна гор — не хуже Тироля: резкость теней, зеленое золото освещенных лужаек, блеск водопадных струй, тропинки, уходящие в глубь лесов. Горные речки. Как я устала! Нет, они еще идут бодро. Но впереди – деревья, привал.

А пастухи перекликаются особыми криками – пеньем, разве и тут Jodeln (особое горное голосовое искусство, пастушье), как и в Шварцвальде? Как случилось, что в Магдебург и Виттенберг я поехала с папой одна? Почему не поехала Марина? Может быть, за ней – так как пора была в гимназию – заехал Андрей? Как, еще не взрослая, я не до конца понимала, что значило для папы «увольнение с должности», и притом без пенсии, такое чудовищно несправедливое. Я радовалась, что он избавился от части работы.

– Теперь ты не будешь так уставать, папа! И уж скоро откроется твой Музей!

Магдебург – с вышины, утром от всего длинные тени по улицам, только проснувшимся. Вороха черепичных крыш, почти розовых. И меж них, внизу, – купы зелени, рукой художника вставленные меж скосов теней и рыжих просветов. Чердачные окошки – и голуби. Я это вижу сверху из окна маленькой уютной гостиницы, куда мы с папой только что приехали с поезда. Свежо, без меры солнечно – и без меры любопытно жадной моей душе вдруг жить здесь, в незнакомом городе, в андерсеновском волшебстве тени и света, чьих-то окон, садов, голосов, которых я до сего не знала…

Магдебург: Вирштубе «хозяйская» – как в Шварцвальде, как на старых голландских картинах. Толстые фигурные стекла распахнутых окон, и на пестрой скатерти нашего столика – утренний завтрак – освещенный солнцем натюрморт. Резные высокие, старинные стулья. За соседним столом – кружки пива, которым сто лет.

Магдебург – снизу: уступчатые крыши, как на картинках в старинных томах сказок, высь ратуши и острие собора; площади как колодцы. Посредине – с}х›нтаны. Игры детей в солнечных затонах дворов. Голуби в небе – стаей. Люди -из сказок Гримм и Гофмана. Тишина, благолепие. И залы, залы музея…

Виттенберг! Как будто я здесь родилась и давно живу -так знакомы по Фрейбургу узкие улички, эти арки ворот и шпиль кафедрального собора, – о, да, это – детство, Лозанна…

Мы стоим перед распахнутыми дверями собора, лютеровского, и читаем на их свинцовых створках – его, Лютера, заветы. Он создал свою церковь, восстал против католической. В Виттенберге Мартин Лютер – как царь. Все – его, все – о нем. Сейчас папа поведет меня в ту комнату его дома, где на стене чернильное пятно (хранят!): это Мартин бросил в черта – чернильницей, когда тот явился Мартину…

…Теперь, когда я уже на почти десяток лет старше, чем тогда был наш отец, я, разбираясь в его архиве, прихожу в глубокое восхищение. С каким мужеством вынес он свое «увольнение от должности»! Как, подавив в себе чувства печали и негодования, – он даже на самое короткое время не прерывал своего труда по созданию нового Музея! Полученный удар не сделал его ни разочарованным в служении просвещению, ни озлобленным. Деловито и самоотверженно продолжал он работать день за днем, как пчела, собирая мед в соты, отдавая делу последние свои силы.

В середине лета, получив вопиющую по несправедливости отставку, он участвовал в оскорбительной процедуре передачи своим заместителям дел и инвентаря Румянцевского музея (из них один и был клеветник). А в июле он выезжает в научную командировку за границу для пополнения нового Музея.

Неутомимо и увлеченно трудится он в музеях Берлина и Дрездена, затем уединяется в глухой деревушке Саксонской Швейцарии и работает над оправдательными документами, опровергая клеветническую ревизию. И он еще находит в себе силы заехать за нами, взять нас с собою, на пешеходную многодневную экскурсию по горнным дорогам Саксонской Швейцарии, чтобы и мы полюбовались тамошней живописной природой. Берет меня с собой в нужные ему для Музея города – Виттенберг, Магдебург…

В эту осень нам минуло – Марине восемнадцать, мне шестнадцать лет.

"...Все было похоже на спектакль: ожидание начала, прислушивание, взглядывание на часы (выглядывание из-за занавески — есть ли еще световые тени освещенных окон по садику?). Подглядывание, как они тухнут, во тьму, еще большую оттого, что Маринины-то окна светятся! Но этому из дома никто бы не удивился: Марина всегда читала глубоко в ночь.

Затем был совет между Мариной и мной — и лампа была унесена назад, в комнату. Сад стал совсем, почти совсем темным! Затем послышался шорох. Затих. Тогда нам показалось: а вдруг ничего не будет? Вдруг всё зря? Какие-то голоса внизу. Поймали? Стихло. А может, мальчики просто заснули? И спят...

Уже начиналось веселье иронии, прелесть юмористического осознания, что мы прислушиваемся — тщетно. И тогда послышался шорох, и он не стих, а стал длиться и расти, вызывая страх: не слишком ли громко? В эту минуту колыхнулась занавеска, кто-то первый легко, ловко спрыгнул, почти бесшумно, в комнату, — прислушался. Мы замерли тоже.

Тихо. Тогда начался шепот и целый фейерверк знаков друг другу, чтоб не рассмеяться. Но уже легкий шум по фасаду извещал о явлении второго персонажа пьесы. Так же бесшумно появился и третий, Володя. И тогда начался спектакль: пир! Лампа в моей дальней комнатке, затененное с той стороны окно, запертая моя дверь на лестницу. К заранее накрытому столу, где красовалась необычная снедь, садились хозяева и гости, почти призрачные в ночной тайный час. От стола падали длинные тени, придавая пиршеству вид пикника в лесу...".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года