Анастасия Ивановна Цветаева / Воспоминания

РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ - ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ — САКСОНСКАЯ ШВЕЙЦАРИЯ
ГЛАВА 1
ВЫДУМАННЫЙ МАРИНОЙ «ЮРИЙ». АНДРЕЙ. НАШИ ВЕЧЕРА
начало::окончание::содержание

И если мы сдавались на самовар, шли в столовую, звали туда нашего Льва Львовича, и немножко знобило тоской, притаившейся зальным холодом, когда, выйдя из высокой залы в низкую, теплую — печь горит — столовую, мы садились за круглый стол с калачами, ватрушками, ветчиной, маслом, в не смолкающем торжестве самовара... Щурясь от света, мы брались за еду неохотно, со стесненным сердцем видя, как — почти жадно, быстро — ест Лев Львович, стыдя себя, что не раньше его покормили, — ведь у него нет дома! Мы наливали Эллису чаю, подвигали еду — как во сне. Из книги "Анастасия Цветаева, Воспоминания", изд. 2008 года.

Приходил папа, в кабинете загорались две свечи под абажурами – и дом с полутемными залой и гостиной, преобразясь в преддверие некоего храма науки, начинал служить ей, мы уже уходили наверх, к себе, в низкие уютные комнаты, а внизу оставались папа за письменным столом, книжные полки и фасад будущего Музея – высоко на стене, надо всем.

У брата Андрея наверху обычно было тихо, если только он не играл на мандолине и не бранил собаку (теперь это была другая – Гера, сеттер-леверак, белая с серым). У Андрея по-прежнему никто не бывал в гостях. Он теперь уже был студент (юрист, к огорчению папы), и мы с Мариной любовались им – так он был хорош в сине-зеленой (электрик) студенческой форме с золотыми пуговицами, – стройный, тонкий, узколицый, с каштановыми волнистыми прядями волос. Он напоминал молодого генерала 12-го года. В нем была гармоническая смесь женственного начала (сходство с матерью) с мужественным, мужским началом, отрывистым, насмешливым, через застенчивость, которую он побеждал повелительными окриками, и была в нем, теперь выросшем, уже и грубоватость и – вкось, быстрый, осуждающий бросок взгляда – темно-золотого, нерусского, напоминающего Италию, – в нем и в Лёре, со стороны первой жены Д. И. Иловайского, матери Варвары Дмитриевны, была румынская кровь.

С Эллисом у Андрея не создалось никаких отношений: как все от нас идущее, он был чужд Андрею, но Андрей никогда не позволял себе ничего враждебного по отношению к нашим знакомым, а с Виноградовым даже охотно, по-видимому, встречался. Летели желтые листья во дворе, шумел ветер, а мы уносили вслед за Эллисом.

– Все было как надо, как должно быть, – говорил он, и его чуть сузившиеся – над этой чужой и страшной в своем благополучии жизни – глаза глядели нам в самое сердце, -Вся семья села в поезд – с нянюшками, мамушками, баулами и корзинками, и поезд отошел от города, где они до сих пор жили… И никто не заметил, что они сели не в тот (Эллис взвился в зловещем восторге) поезд!.. И вместо Пемзы, куда они думали ехать, они приехали в Вятку! И все в их жизни пошло – навыворот.

Знакомые старческие шаги за дверью, дверь нашей бывшей детской раскрывалась, папа с горящей свечой в подсвечнике стоял на пороге. Мгновенный переброс взглядов (Маринин – в мой): поздний час. Но что папа жалует Эллиса – зналось: увидев его, он что-нибудь говорил доброе и шел снова вниз по темной лестнице через залу, гостиную, в кабинет.

День пропадал куда-то, был вечер, уже горели по дому лампы, вея детством, от вещей лежали густые тени, за окном была тьма. Давно простучали внизу ставни, сверху и через двор несся звонок брата Андрея и его голос: «Подавайте, подавайте ужин, – заснули?» Сойдя с лестницы, мы оказывались в столовой у несмолкающего торжества самовара, уходившего из-под крышки, приподнятой ожерельем яиц, как в детстве, и, щурясь от света, мы брались за еду неохотно, со стесненным сердцем, видя, как почти жадно, бысто ест Лев Львович, стыдя себя, что не раньше его покормили, -ведь у него нет дома! А в зале огромный мрак бетховенских глаз глядел, как при маме, мимо нас, в пустоту…

"...Любил ли нас, Марину и меня, брат Андрей? Сестер, во всем с ним не схожих? Он посмеивался над нашими «фантазиями», держался отдаленно и почти пренебрежительно, но не мог не признавать приоритета Марины в ученье, ее поэтического таланта и волевой ее сущности. И может быть, немного любил меня, младшую, жалел — теперь, когда мамы не было.

А для нас и для наших друзей Андрей был неким украшением дома. Эллису же он был еще один романтический образ, и, увидя Андрея, он провожал его восхищенным взглядом, как будто ему довелось встретить одного из героев им создаваемых сказок.

И входил с нами в нашу бывшую детскую — длинную, в три окна: два во двор, а третье — в ветви серебристого тополя над выступом парадного подъезда.

В слове «навыворот» что-то иное открылось Эллису, что-то родное, и уж не восторг попиранья чьего-то пензенского ненавистного благополучия полнил его, а печальная перекличка с кем-то, у кого тоже пошло все — «навыворот», как когда-то пошло у него…

И мы, согласно, как скрипка — смычку, отзываемся всею глубью сердец на бунт и печаль его нам не известного прошлого, откуда он пришел, как домой, в наш дом… Был вечер, уже горели по дому лампы, от вещей лежали густые тени, за окном была тьма…".

Из книги "Анастасия Цветаева
Воспоминания", изд. 2008 года